Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 188 – Евгений Ключников

Саверий перестал усмехаться.

— Когда?

— Семь лет назад.

— И вы молчали семь лет?

— Я продолжала хранить вещи.

— Это не ответ.

— Это единственное, что оставалось возможным.

В голосе Эльзы впервые появилась усталость. Не раздражение хранительницы, не холод храмового порядка, а человеческая усталость человека, который слишком долго охраняет комнату, куда никто не хочет смотреть.

— Если бы я подняла вопрос открыто, — продолжила она, — хранилище зачистили бы полностью. Предметы сожгли бы в большой печи или передали Пепельному надзору. Возможно, вместе с людьми, которые задавали вопросы. Я оставила всё как есть. С пометками. С внутренними ограничениями. С надеждой, что когда-нибудь появится способ проверить привязки иначе.

Она посмотрела на Никона.

Вот оно.

Не случайный визит.

Не любопытство.

Расчёт.

Сестра Эльза пришла, потому что в городе появился человек, способный увидеть то, чего храмовые инструменты не показывают. Читающий. Долговой писарь Саверия Гроша. Удобный, опасный, незаконный, почти бесправный. Она не могла вынести склад наружу. Значит, решила привести к складу взгляд.

— Вы хотите, чтобы он посмотрел, — сказал Саверий.

— Да.

— Нет.

Ответ прозвучал сразу.

Никон повернулся к нему.

— Саверий.

— Нет.

— Там десятки вещей.

— Именно поэтому нет. Ты после четырёх клиентов бледнеешь так, будто тебя стирали тряпкой. После одного осколка видишь чужую смерть. После зеркала полез в собственную вероятную могилу. После уровня второго тебя узнают запертые реликвии. А сестра предлагает провести тебя в комнату с десятками вещей, которые годами не принимают собственные записи.

— Я не прошу читать всё, — сказала Эльза.

— Вещи редко спрашивают, сколько он готов читать. Они просто начинают говорить, как только чувствуют правильное ухо.

Пуговица ударила снова.

Три.

Один.

Саверий посмотрел на колпак с ненавистью.

— И эта дрянь уже решила за нас.

— Нет, — сказал Никон. — Вы сами учили: вещи не решают. Решают живые.

Грош перевёл взгляд на него.

— И что решил живой?

Никон почувствовал, как внутри снова поднимается страх. Не желание сунуть руку в очередную ловушку, не голод Чтения второго уровня, не детская надежда спасти всех сразу. Просто понимание: если на складе действительно лежат десятки предметов со сбитыми привязками, то без них они не увидят масштаб. Будут продолжать бегать от пуговицы к сапогам, от сапог к бирке, от бирки к храмовой выписке, пока кто-то за зелёной дверью окончательно перепишет Тева, уберёт документы и отправит Серых за лавкой.

— Я пойду, — сказал Никон.

Саверий закрыл глаза.

— Конечно.

— Но не один.

— Великолепно. У тебя появляется инстинкт самосохранения. Почти декоративный, но всё-таки.

— Вы пойдёте?

— Если не пойду, ты полезешь всё равно и найдёшь особенно глупый способ умереть.

Эльза сказала:

— Допуск будет только для вас двоих. Проводнице М. вход запрещён.

— Мираны здесь нет, — сказал Саверий.

Сестра Эльза впервые за разговор почти улыбнулась.

— Разумеется.

Они вышли из лавки до того, как Мёртвая улица окончательно проснулась.

Никон нёс не сапоги, а небольшую кожаную сумку. Внутри лежали предметы связующего акта: пуговица, лоскут куртки, волокно с зелёным воском, обрывок бирки Р.Ф. и храмовая выписка. Иглу вдовы Саверий взял сам, спрятав футляр во внутреннем кармане. Осколок чужой смерти оставили в лавке. Зеркало вероятной смерти — тем более. Дальнюю полку Грош запечатал дополнительной полоской чёрной соли и перед уходом долго стоял перед ней, будто предупреждал молча: сегодня не время.