Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 281 – Евгений Ключников

Саверий сразу накрыл лист пепельной тканью.

— Запрет не только на речь.

Эдмар кивнул, тяжело дыша.

— Тогда через предметы, — сказал Никон.

— Ты сегодня уже слишком много раз произносил эту фразу перед тем, как открыть очередную неприятность, — заметил Саверий. — Я начинаю думать, что её стоит записать на твоём надгробии.

— Запишите в долг.

— Не смешно.

— Зато последовательно.

Старьёвщик бросил на него короткий взгляд, но спорить не стал. Потому что другого пути у них действительно не было. Сестра Эльза могла не владеть нужной печатью. Пепельный надзор забрал сапоги висельника и, вероятно, уже знал, что часть улик осталась в лавке. Третья рука отступила после неудачной попытки закрепить Никона как оценщика, но это было не поражение, а только отказ от слишком дорогого хода. Шкатулка закрытого наследства оставалась у рынка. Внутри неё лежали документы Райнера — настоящие свидетельства о схеме. Открыть её смертью прежнего владельца означало принять язык Третьей руки. Открыть правильно можно было только через третий ключ. А третий ключ, если верить реликвии, уже продали.

Вопрос был — кому.

Никон смотрел на Эдмара, на его медальон, на архивный жетон, на старую долговую книгу, снова запертую в сейфе после временного освобождения, на детей у печи. Нелла сидела рядом с братом, прижавшись плечом к его плечу. Тев больше не называл себя Мартеном, но и не вернулся полностью. Иногда он вздрагивал, будто внутри кто-то ещё шептал новое имя. Иногда смотрел на деревянную лошадку с таким выражением, словно перед ним лежала вещь из сна, который он забыл почти весь, но не до конца. Пуговица, лошадка, Неллина память и свидетельский контур Эдмара вернули ему дорогу, но зелёный след не исчез. Его не стереть одним стежком. Рынок умел пришивать глубоко.

— Печать хранителя, — произнёс Никон медленно, уже не как готовый ответ, а как задачу. — Не обязательно печать сестры Эльзы. Может быть старая печать. Печать прежнего хранителя архива. Или печать места, которому передавали детей под видом храмовых мастерских.

Эдмар поднял голову.

Не кивнул сразу.

Но медальон в его руках дрогнул.

Костяная пуговица Тева мягко стукнула на столе.

— Дети, — сказала Нелла.

Никон посмотрел на неё.

— Что?

Девочка говорила тихо, но уверенно, как человек, которому страшно, однако страх уже давно не роскошь, позволяющая молчать.

— Они всё время про детей. Внизу были карточки. У Тева спрашивали имя. Старик говорил про списки. Лошадка была в складе безымянных. Если печать продали, может, её продали туда, где брали детей.

Мирана, стоявшая у окна, не повернулась.

Но Никон увидел, как напряглись её плечи.

— Ты что-то знаешь, — сказал он.

Она молчала.

Саверий посмотрел на неё внимательнее.

— Мирана.

— Не сейчас.

— Именно сейчас.

— Я сказала — не сейчас.

В её голосе не было обычной резкости проводницы, привыкшей отвечать на любое давление ударом или исчезновением. Там было другое. Слишком личное. Слишком старое. Мирана смотрела в щель между ставнями на Мёртвую улицу, где после ночной осады всё ещё могли прятаться люди Третьей руки, и делала вид, что следит за хвостами. Но пальцы, сжимавшие нож, побелели. Она что-то вспомнила. Или давно помнила, просто не хотела пускать это в дело, пока дело не пришло за ней само.