Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 312 – Евгений Ключников

Саверий сказал, что это не защитит, если рынок решит брать силой.

Никон ответил, что документ редко защищает от силы.

Саверий кивнул и добавил, что именно поэтому документ нужен: когда сила всё равно придёт, у неё хотя бы будет возможность споткнуться о формулировку.

К Залу зеркал они шли втроём. Саверий — как старый торговец, которого слишком многие знали, чтобы он мог притвориться кем-то иным. Никон — как молчаливый оценщик без имени, в тёмном плаще, с закрытыми рукавами и с тонкой полоской пепельной ткани под повязкой на правой ладони. Мирана — как помощница проводника, с низко надвинутым капюшоном и амулетом под рубахой, завязанным новым кожаным шнуром. Её настоящее имя Никон знал и потому боялся каждого взгляда, который мог оказаться слишком глубоким. Она настояла, что пойдёт с ними. Не из упрямства даже. После Дома ничьих, после куклы Лики Мель, после амулета, сохранившего след её собственного спасённого неправильной записью имени, Мирана уже не могла остаться в лавке и ждать, пока другие будут решать, сколько стоит право на её прошлое.

Детей оставили в «Костяном Закладе» с Эдмаром Реттом. Это решение далось тяжелее, чем любая дорога через подземелья. Нелла хотела идти, Тев хотел не отпускать деревянную лошадку, а старик хотел написать ещё одно предупреждение, но рука у него дрожала так сильно, что на бумаге появлялись только ломаные линии. Саверий запечатал лавку так, будто готовился к осаде: двойная соль у двери, глухое зеркало напротив окна, старую долговую книгу под железный замок, коробку из Дома ничьих под стекло, дальнюю реликвию — тремя новыми печатями, хотя одна старая уже треснула и никто из них больше не верил, что печати действительно удерживают всё, что должно быть удержано. Перед уходом Никон сказал Нелле, что если кто-то постучит и назовёт его ласково, дверь не открывать. Нелла ответила, что он и сам не умеет говорить ласково настолько, чтобы подделка получилась убедительной.

Мирана тогда почти улыбнулась.

Теперь она не улыбалась.

Зал зеркал находился ниже старого торгового ряда, в месте, где когда-то хранили дорогие стеклянные пластины для богатых домов, храмовых витражей и комнат, где люди любили видеть себя красивее, чем были на самом деле. Входа с улицы не существовало. Туда попадали через лавку мёртвых часов, где на полках стояли сотни остановившихся механизмов, каждый из которых показывал своё последнее время. Хозяин лавки не спросил имени, не попросил карточку, не посмотрел на Саверия дольше необходимого. Только открыл заднюю дверь и произнёс:

— Не смотрите в третье зеркало слева после лестницы. Оно возвращает не лицо, а цену.

Саверий буркнул, что цены у всех и так на лицах, если смотреть достаточно цинично, и первым пошёл вниз.

Лестница была узкой, обитой по краям тёмным железом. Стены вокруг покрывали мелкие зеркальные осколки, вставленные в штукатурку. Они не давали целого отражения, только дробили силуэты на куски: рука, глаз, край плаща, губы, чужая тень за плечом. Никон старался смотреть под ноги. После зеркала вероятной смерти он не доверял отражениям, особенно тем, которые предлагали увидеть что-то бесплатно. Мирана шла за ним тихо, но он чувствовал её напряжение. Не страх перед аукционом. Страх перед местом, где чужие имена могли быть произнесены как ставки.