Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 55 – Евгений Ключников

Марена закрыла глаза. На её лице не было облегчения. Потому что ей не предложили спасение. Ей предложили выбор между болью и потерей боли, а люди часто держатся за боль, когда это последнее, что осталось от любви.

— А не грубо? — спросила она.

Саверий молчал.

Никон почувствовал, что старьёвщик не просто думает о цене. Он думает о риске. И о том, что Никон видит не всё. Это раздражало и тревожило одновременно. Медальон был слабым? Не совсем. Он не душил, не вёл к петле, не открывал взгляд из пустоты. Но в нём было что-то вязкое, тянущее. Если тронуть не так, можно сделать хуже.

— Не грубо — дороже, дольше и без гарантий, — сказал Саверий. — Нужно выяснить, что именно удерживает медальон. Если это память мужа — её можно стабилизировать. Если вина убийцы — можно вытянуть след. Если ваше горе — придётся работать с вами, а это всегда хуже, чем с металлом. Если внутри не только память, а голодный остаток, который научился говорить голосом мужа, медальон надо запечатывать, а не очищать.

— Голодный остаток? — прошептала Марена.

— Иногда мёртвые оставляют после себя не себя, а дыру. Дыры тоже умеют звать.

Никон впервые услышал в голосе Саверия не торговую язвительность, а усталость человека, который видел слишком много неправильных утешений. Это было неожиданно. Грош оставался Грошем — жадным, циничным, опасным, способным продать сапоги висельника при подходящей цене. Но сейчас он не торопился содрать с вдовы деньги за «очистку». Не потому, что был добрым. Возможно, потому, что понимал: личные проклятия, связанные с горем, опасны для лавки не меньше, чем для клиента. А возможно, в нём всё-таки существовали какие-то правила, только не похожие на мораль обычных людей.

Никон посмотрел на медальон снова — осторожно, по краю внимания.

Строки вспыхнули слабее. Но теперь, когда он знал первые данные, система-чтение словно позволяла чуть глубже. Перед глазами проступило:

[Функция порчи: сдерживание]

Он резко моргнул, но строка осталась на мгновение.

[Внутреннее давление: растёт]

[Риск грубого очищения: освобождение одержимого остатка]

Холод прошёл вдоль позвоночника.

Никон оторвался от медальона так резко, что перо упало со стола.

Саверий мгновенно повернулся к нему.

— Что?

Никон молчал. Слишком быстро. Слишком заметно. Марена тоже смотрела на него, и в её взгляде было то ужасное ожидание, которое появляется у человека, когда врач молчит после плохого результата.

— Никон, — сказал Саверий.

Он сглотнул.

— Не чистить грубо.

Грош прищурился.

— Я это уже сказал.

— Не просто из-за памяти. Порча… она держит.

Саверий не изменился в лице, но в глазах появился тот самый опасный блеск внимания.

— Что держит?

Никон посмотрел на Марену. Её пальцы побелели на краю прилавка. Говорить при ней правду было жестоко. Не говорить — опасно. Снова Вельмарк ставил его между двумя плохими дорогами и спрашивал, какую он выберет, а потом наверняка выставит счёт за сам факт выбора.

— Остаток, — сказал он осторожно. — Не весь образ. Что-то внутри него. Если снять порчу неправильно, медальон не замолчит. Он… отпустит то, что сейчас заперто.

— Он? — спросила Марена. Голос её стал тонким. — Лотар?

Никон не знал, как ответить.

Саверий ответил сухо:

— Не называйте это мужем, пока мы не выяснили, что именно носит его голос.