Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 77 – Евгений Ключников

После старухи пошли ножницы.

Их принёс худой портной с красными глазами и дрожащими губами. Ножницы лежали в деревянной коробке, перевязанные тремя лентами. Портной уверял, что они сами режут ткань, если оставить их открытыми, а однажды едва не отрезали ему палец, когда он шил траурный рукав для вдовы. Саверий открыл коробку щипцами, посмотрел, хмыкнул, поднёс полоску серой бумаги. Бумага не изменилась. Никон почувствовал не опасность, а раздражение — мелкое, колючее, ремесленное.

— Ножницы мастера, который ненавидел плохую ткань, — сказал он почти не подумав.

Саверий покосился.

— Читал?

— Само всплыло.

— Не позволяй всему всплывать. Утонешь.

Проверка показала слабый след ремесленной злости. Ножницы отправились в корзину «держать», потому что Саверий решил, что их можно продать богатому портному как инструмент против подделок. Портной получил три медяка и ушёл обиженный, потому что считал, что демонические ножницы должны стоить дороже. Никон записал и подумал, что в этом городе даже бесы обесценивались, если были слишком мелкими.

Потом пришли разбитые часы.

Часы принёс мальчик лет десяти, мокрый, лохматый, с лицом маленького взрослого, которому никто не объяснил, как быть ребёнком. Он выложил на прилавок треснувший циферблат, отдельно стрелки, кусок корпуса и несколько винтиков.

— С помойки, — сказал он. — Но хорошие. Там внутри звук.

— Какой звук? — спросил Саверий.

— Тикают, когда кто-то рядом врёт, что скоро вернётся.

Никон поднял глаза.

Мальчик сказал это без театральности. У детей, которые рано учатся торговать на Мёртвой улице, вообще плохо получается театральность. Они слишком быстро понимают, что взрослые платят не за слёзы, а за полезность.

Саверий собрал осколки на серую ткань. Часы не тикали. Он посмотрел на мальчика.

— Соврал?

— Нет.

— Кто не вернулся?

Мальчик пожал плечами.

— Мать.

В лавке стало тише.

Саверий не изменился в лице.

— Часы чьи?

— Её. Нашёл в её сундуке. Они разбились, когда отчим кинул.

— Отчим где?

— В канаве. Не я.

Саверий посмотрел на Никона. Тот уже писал, но рука замедлилась. Не я прозвучало так буднично, что стало страшно.

— Проверь краем, — сказал Грош тихо. — Не глубоко.

Никон посмотрел на осколок циферблата. Чтение пришло кусками, как сами часы:

[Разбитые часы обещания]

[Остаточный эффект: реагируют на ложное обещание возвращения]

[Состояние: повреждено / функция нестабильна]

И вместе с этим — звук. Не тиканье, а ожидание тиканья. Место, где звук должен быть. Женский голос: «Я скоро вернусь». Дверь. Шаги. Тишина. Потом удар, разбитое стекло, мальчик под столом. Никон оторвался резко, пока образ не стал глубже.

— Обещание возвращения, — сказал он. — Разбиты. Функция нестабильна.

— Стоят мало, — сказал Саверий мальчику. — Но возьму. Медяк.

Мальчик сжал губы.

— Два.

— Один и кусок хлеба.

Мальчик подумал. Кивнул.

Саверий достал из ящика кусок вчерашнего хлеба, положил рядом с медяком. Мальчик схватил и то и другое, но на мгновение задержался у прилавка.

— Если почините, они будут тикать?

— Возможно.

— Если она соврала?

Саверий посмотрел на него без обычной насмешки.

— Мальчик, если человек не вернулся, часы тебе уже ничего нового не скажут.

Тот кивнул, будто именно этого и ожидал. Ушёл быстро. Дверь закрылась.

Никон молчал.