Книга Сердце проклятого принца, страница 26 – Кристин Бах

Посетители приходили один за другим. Старик Беннет принёс две восковые свечи и жаловался на поясницу. Вдова Талбот отдала меру сушёной фасоли за настой от бессонницы, а потом ещё четверть часа рассказывала, что бессонница появилась исключительно из-за безнравственности соседей. Под вечер явилась девица Пруденс Кейн с мешочком муки и просьбой приготовить средство, после которого сын кузнеца наконец заметит, что она существует.

— Средства, заставляющего человека полюбить, у меня нет, — сказала я.

Пруденс разочарованно надула губы.

— А маменька Нора делала любовные капли.

— Маменька делала настой из женьшеня, корицы и дамьяны. Он придаёт бодрость, иногда — смелость. Но если мужчина не желает на тебе жениться, бодрее он от этого не станет.

— А если добавить больше?

— Получишь жениха с больным животом.

Из-за двери донёсся звук, похожий на кашель. Я знала, что Рейнар смеётся. Пруденс тоже услышала и испуганно повернулась.

— У тебя кто-то есть?

— Больной.

— Мужчина?

— Если лечение подействует.

Она попыталась заглянуть мне за плечо, но я мягко вытеснила её за порог, отдала простой укрепляющий настой и велела прежде поговорить с сыном кузнеца без помощи трав. Пруденс ушла недовольная, зато с обещанием попробовать.

Когда я вернулась, Рейнар сидел у стола и рассматривал корень женьшеня.

— Значит, вы всё-таки торгуете любовью.

— Бодростью. Любовь каждый добывает сам.

— Жестоко.

— Вам ли жаловаться? Судя по вашему лицу, вам никогда не требовались капли, чтобы обратить на себя женское внимание.

Я произнесла это раньше, чем подумала, и сразу занялась банками. Рейнар медленно положил корень на стол.

— Внимание и любовь — разные вещи.

В его тоне не осталось ни капли веселья.

— Иногда, — продолжил он после короткой паузы, — человек слишком поздно понимает, насколько разные.

Мне захотелось спросить, кого он вспоминал. Женщину? Нескольких женщин? Возможно, в одном из его «разных мест» осталась жена, которая считала его погибшим. Эта мысль почему-то была неприятна.

Я задвинула банку на полку сильнее, чем требовалось.

— А иногда человек принимает красивую фразу за откровенность, — заметила я. — Особенно если её произносит мужчина с вымышленной фамилией.

Рейнар прищурился, но спорить не стал.

К вечеру корзина наполнилась платой: яйца, мука, фасоль, моток ниток, две свечи и маленький свёрток соли. На крыльце лежали новые доски для навеса, принесённые Томасом. Богаче я не стала, однако зима выглядела чуть менее страшной.

Рейнар помог мне занести мелкие вещи. На этот раз не хватал мешков, а спрашивал, куда поставить каждую банку. Его осторожность казалась вынужденной, но всё же была осторожностью.

— Теперь понимаю, почему к вам идут, — произнёс он, укладывая свечи в ящик.

— Потому что до врача шесть миль.

— Нет. Врач сообщил бы, чем болен человек. Вы позволяете ему не чувствовать себя жалким.

Я закрыла крышку ящика.

— Болезнь и без того отнимает достоинство. Незачем помогать ей.

— Вас этому тоже научила маменька?

— Нет. Этому научили люди.

Он кивнул, словно запомнил ответ.

После ужина я занялась счетами. До смерти маменьки мы вели их вместе: она называла расходы, я записывала. Теперь на странице оставалась только одна рука. Я подсчитала запасы муки, свечей и соли, вычла то, что понадобится до ярмарки, и нахмурилась. Денег хватало, но крыша лечебницы требовала ремонта, а яблочный урожай был хуже прошлогоднего.