Книга Истинная вина жестокого ректора-Дракона, страница 140 – Властелина Богатова

А силу, на которую можно опереться.

Хотя бы на мгновение.

Я позволяю себе это страшное, невозможное, почти запретное чувство. Просто закрываю глаза и прислоняюсь к нему, чувствуя за спиной его грудь, его дыхание, его руки на моей талии.

Какое же это блаженство — не бороться. Не доказывать и выживать.

Просто довериться тому, кому я так отчаянно жаждала довериться с самого начала.

Рэммел опускает лицо к моим волосам, будто это движение требует от него усилия. Будто он всё ещё может остановиться — и всё равно не останавливается.

Его дыхание касается моей макушки, скользит ниже, к виску, к прядям у шеи.

Я замираю.

А он вдруг втягивает воздух глубоко, грудью, почти жадно. Так, словно мой запах ударяет ему под рёбра. Словно он пытается не просто почувствовать его, а запомнить. Забрать с собой. Удержать в себе хотя бы так.

Его пальцы на моей талии сжимаются крепче, так, что я понимаю: он тоже не спокоен. Совсем не спокоен.

— Франческа… — выдыхает он мне в волосы глухо.

И от этого голоса, произнесённого моё имя так близко, у меня подкашиваются колени.

В нём слышитья только голодная, почти болезненная нежность мужчины, который слишком долго запрещал себе просто хотеть.

— Как же ты пахнешь, Франческа, — шепчет он.

Сердце стучит быстро-быстро.

Это почти больно и настолько хорошо.

И именно поэтому опасно.

Мне хочется задержать этот момент. Растянуть его. Спрятать где-то глубоко внутри, чтобы потом, когда всё снова станет холодным и невозможным, можно было достать это воспоминание и верить, что могу быть желанной.

Он действительно держал меня именно так. Будто я для него не ошибка.

А — его.

Эта мысль ударяет в грудь так сильно, что я почти разворачиваюсь к нему.

Почти поднимаю руку, чтобы коснуться его лица. Почти говорю то, что рвётся наружу уже слишком давно. Что я — его истинная.

Но в последний миг я резко одёргиваю себя.

Даже не думай, Фрэнс.

Сейчас всё действительно может казаться хорошо, но что, если я скажу, он вновь станет холодным и недосягаемым, как в тот день?

Я перестаю дышать, будто в сердце вогнали ледяной шип, когда вспоминаю тот его взгляд.

Неумолимо холодный и презрительный.

Взгляд, который смотрит на меня как на досадную ошибку. На пятно на идеально выглаженной форме. На нечто нелепое, неправильное, посмевшее приблизиться к тому, что всегда считало себя недосягаемым.

К нему.

К Рэммелу Морстейну.

Нет. Нет, нельзя. Ни в коем случае.

Запрещаю себе.

Внутри настоящая битва, мучительная и жестокая.

— Мне нужно поговорить с твоим отцом.

Я не сразу понимаю смысл сказанного.

Потом смысл всё-таки доходит. Я резко разворачиваюсь к нему.

— Что?

Его пальцы ещё касаются моего воротника, будто он только что поправлял форму, а не волосы. Большой палец скользит по коже шеи там, где бешено бьётся пульс.

— Я сказал, — повторяет, — мне нужно поговорить с твоим отцом. У меня есть к нему пара вопросов по поводу твоего происхождения?

Я раскрываю рот, но не могу произнести ни слова.

— Кто-то слишком уверен, что можно это так легко скрыть, — продолжает он всё тем же ровным, почти офицерским тоном, — я хочу услышать объяснения лично.

У меня холодеет спина.

Я слишком ясно представляю этот разговор: отец, его сухое лицо, имя Аурелии, моё имя, вопросы о крови, о происхождении…