Книга Истинная вина жестокого ректора-Дракона, страница 49 – Властелина Богатова

Всё расставляется строго симметрично, проверяется положение приборов.

Стол главнокомандующего роскошен.

— Что-нибудь ещё, господин ректор?

— Пока свободен.

Дверь закрывается тихо.

И снова только мы двое. И накрытый стол между нами — как линия фронта.

Морстейн наконец поднимает на меня взгляд.

— Ужин, — объявляет он.

И мне вдруг стало интересно: он всегда так ухаживает или только со мной так? Хотя с чего я взяла, что он вообще ухаживает с такой вереницей поклонниц, готовая каждая ему угодить?

— Благодарю, но острое я не ем, — спокойно говорю я.

Пауза была короткой, но тяжёлой.

Взгляд Рэммела поднимается медленно.

— Не ешь? — переспрашивает он.

— Нет.

На самом деле я люблю острое, соленое, сладкое, пряное, и съела бы всё, что было на столе, потому что Кройцер посадила меня на строгую диету. И сложно устоять от такого соблазна, но ещё сложнее — упустить редкий шанс вывести майора из безупречного равновесия.

Височная мышца на безупречно красивом лице офицера, дергается как сбой в идеально работающем механизме.

Он берёт приборы, откладывает обратно, аккуратно, но чуть жёстче, чем нужно.

— Это не ресторан, курсант.

— Я понимаю, — так же ровно отвечаю. — Но мой организм плохо реагирует и Вальдкройцер строго рекомендовала облегчённое меню.

Тишина натягивается струной.

— Хлеб, чай, гарнир подойдёт? — сухо уточняет он.

— Более чем.

Он оценивающе смотрит ещё секунду с лёгким раздражением, которое держит в узде, и только потом подвигает ко мне тарелку с корнеплодами и хлебом.

На вкус это так же утончённо божественно, как и на вид, но я ем со спокойным, непроницаемым видом лица, как будто самую обычную пищу.

А вот у Рэммела Морстейна то ли пропал аппетит, то ли он изначально был не так голоден, ел выборочно, сдержанно и неохотно.

Я старалась гнать от себя навязчивые, тревожные мысли, зачем ему моя компания.

— Зачем тебе нужно снять контур? Это может быть реально опасно, пока не научишься управлять иммерсией, — вдруг говорит он ровным, холодным голосом.

— Уверена, что я справлюсь, майор. Зачем? Чтобы защитить себя от определённого, неприятного ряда лиц.

Он перестаёт пережёвывать пищу и бросает на меня долгий, изучающий взгляд.

— Ряда лиц? — уточняет он настойчиво.

Я опускаю взгляд и накалываю на вилку маленький, хрустящий корнишон.

— Хочешь сказать, приютская, что на тебя нападают в Академии? И туалет не ты разгромила?

Неужели проблески здравомыслия? Я даже боюсь дышать.

— Если я скажу правду, вы же не поверите, приютской, — отправляю в рот безумно вкусный, пряный овощ.

Хоть в чём-то нужно получать маленькое удовольствие, пусть это будет еда, ведь она действительно удивительно вкусная.

Рэммел Морстейн сжимает напряжённые челюсти и отводит глаза, срывая своё скрытое, глухое раздражение на меня или всё-таки… Нет, вряд ли.

Такие, как он — бесчувственные сухари, остаются таковыми. На приютскую ему совершенно плевать.

— Мне не важно, приютская ты или нет, в моей Академии должен быть железный, безупречный порядок, — резко отвечает он.

Я ловлю себя на том, что выпрямляю спину, вновь входя в роль строевого, собранного курсанта и высокопоставленного, дисциплинированного офицера, забывая, что обстановка неформальная, но на его жёсткий, командный тон тело реагирует по заученной, телесной привычке.