Книга Сакура в его ладонях, страница 24 – Ника Летта

— Уже нет, — сказала я.

Хару чуть приоткрыл губы, однако слова так и остались между нами.

— Что ты такое?

Вопрос сорвался резче, чем я собиралась.

Он опустил взгляд к воде.

— Я не знаю.

— Как такое возможно?

— Очень долго я был водой.

Мне полагалось испугаться. Вместо этого внутри разлилось странное облегчение, словно какая-то часть меня давно ждала именно этих слов.

— Ты был рядом со мной? В тумане, в канале… тогда, когда я упала?

Хару молчал, а вода у его ног дрогнула от лёгкой ряби.

— Это был ты?

— Да.

Я сжала лепесток в ладони.

— Почему?

Хару поднял на меня взгляд. Вечерний свет скользнул по его лицу, смягчил резкие черты, задержался в мокрых волосах. В неловко застёгнутом плаще, с этой серьёзностью во взгляде он вдруг показался совсем юным.

— Ты всегда возвращалась, — сказал он. — И я это помнил.

Ответ прозвучал так просто, что я рассмеялась. Легко, без всякой причины, как смеются дети, когда мир внезапно перестаёт казаться тяжёлым.

Хару смотрел на меня с изумлением, словно увидел чудо.

— Что тебя так развеселило?

— Ты говоришь с таким видом, будто тебе открыты все тайны мира, а потом спокойно признаёшься в собственном неведении.

Он задумался.

— Потому что это правда.

Я снова рассмеялась, и тогда уголки его губ дрогнули. Улыбка получилась едва заметной, почти робкой, но с ней вечер стал теплее, а весна наконец вошла в свои права.

* * *

С того вечера храмовый пруд стал нашим местом.

Он приходил туда по одному ему известному расписанию. Иногда я ждала его у моста, смотрела в тёмную воду и мысленно задавала вопросы, на которые некому было ответить. Стоило отвлечься, поднять голову — и он уже находился рядом, неподвижный, с привычным спокойствием человека, который давно здесь сидит.

Однажды я принесла рисовый шарик, завёрнутый в лист. Он долго разглядывал угощение, поворачивал в руках, изучал со всех сторон, а затем спросил, в какую землю его нужно посадить.

Я рассмеялась так, что пришлось несколько раз перевести дух. Потом принялась объяснять ему, как пользоваться палочками. В его руках они сразу превратились в пару церемониальных клинков, с которыми он обращался с безупречной серьёзностью.

— Люди всё усложняют, — заключил он.

— Это еда.

— Тогда зачем ей оружие?

Я снова рассмеялась. Он слушал, и суровость его лица понемногу смягчалась, словно мой смех открывал ему чувство, к которому он ещё только привыкал.

Постепенно он приноровился к человеческим обычаям: его поклоны стали короче, а при появлении посторонних взгляд скользил в сторону. Впрочем, ненадолго — через несколько секунд он снова смотрел на меня.

— Почему? — спросил он однажды.

— Так неприлично.

— Смотреть на тебя?

Жар мгновенно поднялся к щекам.

— Смотреть так.

— Как именно?

Я отвернулась к воде, следя за дрожью света на поверхности.

— Будто весь мир заканчивается на мне.

Он задумался, словно проверяя мои слова на точность.

— Иногда так и происходит.

После этого мне пришлось ещё долго разглядывать воду.

Иногда я говорила ему о доме: о бабушке, отводившей взгляд, когда я задерживалась у храма, и о матери, которая всё чаще распоряжалась моим будущим так, словно готовила комнату к долгому отсутствию. Война почти не звучала в наших разговорах — она жила между словами, наполняя паузы тяжестью, знакомой нам обоим.