Книга Сакура в его ладонях, страница 72 – Ника Летта

Я прошла мимо, удерживая бумаги обеими руками. Края каталогов врезались в ладонь.

Мичико-сама, несостоявшаяся невеста Юдзуру-сама, оставалась в доме ещё несколько недель. Со мной она держалась вежливо и редко задерживала на мне взгляд. Я никак не могла решить, чего ждать от неё.

Однажды она нашла меня одну в библиотеке.

— Вы любите читать, — сказала она, остановившись возле полки.

Я сразу закрыла книгу и отложила её.

— Простите, госпожа.

— Я не просила прощения.

Я поклонилась. Она приблизилась. Светлое кимоно хранило слабый запах сливы.

— Юдзуру-сама возвращался из Токио не из-за меня, — произнесла она спокойно. — И дела здесь ни при чём.

Я подняла глаза. Мичико-сама разглядывала корешки книг.

— Я не понимаю, о чём вы, госпожа.

— Конечно, понимаете.

Я промолчала. Мичико-сама провела пальцем по переплёту одной из книг.

— Ваше несчастье, Акико, в том, что он привык брать вину на себя.

Лицо обдало жаром.

— Я его об этом не просила.

— Верю, — сказала она.

Насмешка из её голоса исчезла. Осталась одна усталость.

— Иногда просьба и не требуется, чтобы стать причиной.

Она ушла.

Я ещё долго стояла среди книг, злясь на неё за правду, от которой сама всё это время отворачивалась.

Весной Хару стал чаще приезжать в город по делам. Он ездил между Йокогамой и Токио, встречался с поставщиками, обсуждал печать, стоимость бумаги, аренду и счета. Отец по-прежнему держал его под надзором, хотя относиться к занятиям сына как к пустой прихоти уже не мог.

Иногда Хару брал меня с собой.

Разумеется, официально всё выглядело иначе. Я сопровождала коробки с образцами, списки, книги и подшивки. Так было положено объяснять другим. Для нас эти поездки значили больше: Хару показывал мне мир, который прежде я видела только со стороны.

Впервые город открылся мне не чередой поручений. Я могла идти и смотреть по сторонам, никуда не торопясь.

На перекрёстках звенели трамваи. Газетчики выкрикивали новости, стараясь перекрыть уличный гул. За витринами лежали иностранные ручки, блокноты, зонты и ткани непривычных оттенков. Женщины в хакама спешили на занятия, мужчины в костюмах шагали с деловым видом. Над улицами тянулись чёрные прямые провода — ещё один знак мира, который быстро учился жить по новым правилам.

В тот день дождь застал нас у выхода из маленькой типографии, где Хару долго спорил о цене на бумагу.

Первые капли упали на мостовую, и через несколько мгновений вода уже хлестала по улице.

Вокруг один за другим раскрылись зонты. Люди бросились под навесы. Кто-то смеялся, кто-то ругался.

Я прижала к груди свёрток с образцами и собиралась добежать до ближайшей крыши, когда Хару остановил меня рукой.

— Стой.

Он снял пиджак.

Я сразу узнала этот жест и покачала головой.

— Нет. Вы промокнете.

— Уже.

— Хару…

По имени я обращалась к нему редко — когда нас никто не слышал или когда страх заставлял забыть о правилах.

Хару задержал на мне взгляд. Затем набросил пиджак мне на плечи. От ткани пахло дождём, бумагой, чернилами и им.

— Раньше я сам был дождём, — произнёс он с лёгкой улыбкой. — Неприятно признавать, но теперь он мне не нравится.

Я посмотрела на него. Вода стекала с волос на виски, дальше за воротник рубашки. Он промокал на глазах, продолжая держать пиджак над моими плечами.

— Почему? — спросила я.