Книга Когда расцветёт сакура, страница 233 – Виктория Богачева

Просьба разрешить его сыну на эту ночь остаться во дворце исходила от сёгуна, и я не стал ему отказывать. Одна ночь ничего не изменила бы, а обострять отношения, которое и без того висели на тонком волоске, я не стал. Отец от обсуждений полностью устранился: сказал, что безумная идея принадлежит мне одному. Потому и все решения мне предстоит принимать в одиночку.

Если бы я не согласился на просьбу сёгуна, если бы Кёсукэ остался в клетке под землей, был бы он сейчас жив?..

Еще издалека мы услышали надрывный, тягостный вой. Акико-сан оплакивала своего сына. Когда мы добрались до комнат Кёсукэ, они были полны людей: сёгун, Акихито, мой отец, два придворных лекаря, несколько советников, самураи Татибана, самураи Минамото… Акико-сан сидела на татами у стены и, обхватив себя за колени руками, раскачивалась вперед-назад. Возле нее хлопотали служанки и валялись несколько перевернутых чашек, вокруг которых темнели пятна от разлитой жидкости. Верно, ее пытались успокоить отварами.

Кёсукэ лежал на спине и смотрел наверх остекленевшими, широко распахнутыми глазами. Не было ни крови, ни открытых ран. На губах у него застыла пена, словно от крепко взбитого чая, а рядом с ним на футоне и татами был рассыпан белый порошок. В окоченевшей руке он крепко сжимал неприметный, тканевый мешочек, также посыпанный светлой пудрой.

— Сопроводи сюда Йоко, — я повернулся к Мамору-сану.

Я думал, что Кёсукэ убили. Думал, что отец был как-то в этом замешен. Но, кажется, зависимый безумец погубил себя сам. Все-таки он был ей братом, и здесь собралась вся ее семья. Йоко имела право проститься с ним.

Два лекаря сидела возле тела на татами и негромко о чем-то переговаривались. Я обошел их по широкой дуге и остановился возле отца, глаза и лицо которого не выражали ничего, кроме легкой брезгливости. А вот сёгун, опиравшийся на руку старшего сына, который и сам опирался на палку сильнее обычного, казался по-настоящему разбитым.

— Что они говорят? — спросил я, приглушив голос, и кивнул на двух лекарей.

— А ты сам не видишь? — отец пожал плечами. — Ты оказал ему великую честь, вызвав на поединок, а этот безумец, едва оказавшись на свободе, кинулся к своему порошку.

Его губы брезгливо, презрительно искривились. Он покосился на меня с величайшим неодобрением, но я не стал придавать этому значения. Он злился, и злился, быть может, заслуженно. Но я сделал свой выбор и не пожалел о нем даже сейчас, когда увидел, во что перед самой смертью превратился Кёсукэ.

Мы вели разговоры негромким шепотом, и лишь плач Акико-сан звучал, словно колокол, пронзительный и тоскливый. В какой-то момент она принялась расцарапывать себе лицо и попыталась содрать верх кимоно, и тогда к ней подскочили и муж, и служанки, и самураи. В нее насильно влили настой, а ладони связали за спиной мягкой лентой. Сёгун велел унести ее в покои, когда травы начали действовать, а она чуть успокоилась, а сам вернулся к телу мертвого сына.

В тот момент в спальню вошла бледная Йоко с покрасневшими, блестящими глазами. Я удивился: неужели оплакивала ничтожного брата?

Но ведь не сразу Кёсукэ превратился в то, что мы видели перед собой: зависимого безумца, которого погубила его одержимость. Когда-то он был лишь мальчишкой, который играл с младшей сестрой, учился правильно держать катану и еще не знал, как оборвет свою жизнь своими же руками.