Книга Печать ненависти, страница 18 – Мелина Боярова

— Что «почему», Гаяна?

— Почему ты так ведешь себя? Раньше ты был… другим. Ты заставлял меня ползти по грязи, когда я не могла встать. Ты говорил, что жалость убивает. А теперь отдаешь лучший кусок и беспокоишься о моих ногах. Что изменилось?

Он помолчал, вороша угли веткой. Искры взметнулись вверх и погасли, не долетев до сплетения корней.

— Ничего не изменилось, — наконец произнес он, и голос его прозвучал глухо, как удары земли о крышку гроба. — Я все еще считаю, что жалость убивает. Но есть разница между жалостью и сохранением ресурса.

— Я — ресурс? — уточнила, чувствуя, как внутри шевельнулась обида.

Но разум тут же проанализировал эту эмоцию: уязвленное самолюбие, не более. Он говорил на языке прагматики, на том единственном языке, который здесь имел значение.

— Ты — надежда, — поправил он, глядя мне прямо в глаза. Этот взгляд был тяжелым, пронзительным, лишенным привычного холода. — Раньше я готовил тебя к смерти. Думал, что ты — угроза, которую нужно либо сломать, либо уничтожить. Я тренировал тебя так, чтобы в решающий момент ты не дрогнула перед палачом. Или стала палачом сама.

Я перестала жевать, чувствуя, как кусок встал поперек горла. Его честность обезоруживала.

— А теперь? — тихо спросила я.

— А теперь я вижу, что ошибся. Ты не угроза, Гаяна. Ты — единственное, что стоит между этим миром и полным хаосом. Твой дар — не проклятие. Это инструмент такой тонкой настройки, о которой чаровники даже мечтать не могут.

Он кивнул в сторону спящего Андреаса.

— Посмотри на него. Он силен. Талантлив. Его резерв огромен. Но он раб эмоций. Гнев управляет им, а не он гневом. Сегодня на реке он хотел как лучше, но чуть не погубил нас всех, потому что позволил страху и желанию геройства затуманить разум. Ты же… — Лютобор сделал паузу, подбирая слова. — Ты осталась холодной. Твой щит был идеальным, а дар успокоения выверенным, четким. Ты не паниковала, не пыталась прыгнуть выше головы. Ты просто делала, что нужно.

— Я просто не чувствую страх так, как он.

— Не прибедняйся, — усмехнулся Лют, и эта мимолетная усмешка преобразила его лицо сильнее, чем любая магия. — Ты чувствуешь. Я видел твои глаза, когда ты прощалась с дедом. Видел, как дрожали руки после боя. Но ты умеешь запирать это внутри. Ты принимаешь эмоцию, обрабатываешь ее и откладываешь в сторону. Это качество делает тебя лучшим воином, чем любой из Пробужденных.

Его похвала была сухой, лишенной лести, но от нее внутри меня разлилось странное тепло. Это не было похоже на тот лихорадочный жар, что вызывало присутствие Андреаса. Нет, это было другое чувство. Спокойное. Фундаментальное. Как будто я стояла на краю пропасти, но знала, что за спиной у меня скала, которая не дрогнет и не осыплется.

Я посмотрела на его руки. Широкие ладони, покрытые шрамами, сбитые костяшки. Руки убийцы. Руки, которые сегодня перерубили щупальце монстра с хирургической точностью, спасая жизнь мальчишке, который его раздражал. Руки, которые сейчас протягивали мне еду.

Что я чувствовала к нему?

Я попыталась разобрать этот клубок ощущений, используя привычный анализ. Уважение? Безусловно. Он был профессионалом высшего класса, мастером выживания. Благодарность? Да, он спас меня от участи быть убитой по приказу Радомира. Доверие? Я знала, что он не ударит в спину. Но было что-то еще.