Книга Мой муж меня не заказывал, страница 19 – Лизирин

— Красиво, — тихо сказала я.

— Миледи редко бывала здесь раньше, — заметила Нора.

— Прежняя я много потеряла.

Очень дипломатично. Сама собой горжусь.

Мы свернули к дальним клумбам, и именно там я увидела его.

Садовник.

Не старик, как почему-то хочется ожидать от садовника в большом доме, а мужчина лет тридцати пяти, может, чуть старше, высокий, крепкий, загорелый, с тёмными волосами, собранными сзади кожаным шнурком, и лицом человека, который не нуждается в лишних словах. На нём была простая тёмная рубаха с закатанными рукавами, жилет и перчатки, испачканные землёй. Он стоял, присев на корточки у розовых кустов, и что-то подрезал тонким ножом с таким вниманием, будто это была не работа, а личный разговор с каждым стеблем.

Когда мы подошли ближе, он поднялся.

В его взгляде не было ни суеты, ни почтительного трепета, ни раздражения. Только спокойное любопытство. И это мне понравилось почти сразу.

— Миледи, — произнёс он, склоняя голову.

— Ты садовник? — спросила я.

— Тарн, миледи. Главный садовник.

Тарн. Хорошо. Звучит как человек, который не будет улыбаться просто потому, что от него этого ждут.

— Прекрасно, Тарн. Тогда у меня к тебе серьёзный и, возможно, судьбоносный вопрос.

Нора кашлянула, явно не уверенная, к чему я клоню.

Тарн же просто ждал.

— Какие у вас здесь самые упрямые цветы?

На секунду в его глазах мелькнуло нечто вроде удивления.

Потом — что-то очень похожее на скрытую усмешку.

— Упрямые, миледи?

— Да. Не самые дорогие. Не самые редкие. Не самые «подходящие для леди». А именно упрямые. Те, которые живут не потому, что их холят, а потому что сами так решили.

Он выдержал короткую паузу.

— Северные лилии, — сказал наконец. — И дикий шиповник у дальней стены. Но шиповник в комнаты обычно не ставят.

— Почему?

— Колючий.

— Идеально.

Нора посмотрела на меня так, будто впервые всерьёз допустила мысль, что удар головой повлиял не только на память, но и на весь жизненный вектор.

— Миледи, шиповник…

— Нора, дорогая, — сказала я мягко, — если уж моя спальня пережила портрет Диона у кровати, она переживёт и немного характера в вазе.

Тарн молчал, но я уже видела: ему весело. Не явно. Не по-мальчишески. А так, как бывает весело взрослому человеку, когда он неожиданно слышит от аристократки не привычную ерунду, а что-то человеческое.

— Покажешь? — спросила я.

Он кивнул и пошёл впереди, не слишком быстро, но и не как человек, который привык вести дам только по нарисованным маршрутам.

Мы прошли глубже в сад.

Там было тише. Меньше вылизанной красоты, больше настоящей зелени. Пахло землёй, молодой травой, солнцем на листьях и водой. Где-то в ветвях кричала птица. Ветер шевелил пряди у висков, и я вдруг почувствовала странную, почти детскую радость — просто от того, что иду, дышу.

— Вы раньше не любили эту часть сада, — сказал Тарн, когда мы остановились у густой стены дикого шиповника.

— А теперь, видимо, поумнела.

— Или изменили вкус.

— Или это одно и то же.

Он бросил на меня быстрый взгляд.

Умный. Не лезет. Не задаёт. Но замечает.

Перед нами действительно был шиповник — не причесанный, не униженный садовыми ножницами до декоративной послушности, а живой, чуть растрёпанный, с тёмными ветвями, шипами, блестящими листьями и мелкими нежно-розовыми цветками, пахнущими тонко, почти резко.