Книга Сказочник, страница 57 – Хэля Хармон

Я почувствовала, как щеки слегка защипало. Значит, все-таки залилось предательским румянцем. А Костя будто не замечал моей реакции и продолжал:

— Я хотел понять, на какие условия ты в итоге со-гласилась…

— Костя, кофе — это ерунда… Думаю, ему это просто не пришло в голову.

— А должно было.— Костя серьезно смотрел мне в глаза. От заливающегося смехом небесноглазого ребенка и следа не осталось.— Конечно, дело не в кофе. Это просто маркер. Пробник того, как он к тебе дальше будет относиться. Он… Он не учитывает твои интересы, Манечка. Ни в кофе, ни в жизни. Будет только так, как ему надо. А когда ваши мнения радикально разойдутся…

Костя резко замолчал и уставился в видовое окно.

Прямо навстречу солнцу. Зрачок-точка.

Мне это что-то смутно напомнило. Из детства. Из Олеськиной смерти.

Разве человек может спокойно смотреть на солнце? Все-таки Костя был похож на Сказочника. А значит, вряд ли он человек. Лучше бы мне об этом помнить.

— Зачем ты пришел, Костя? — Я глотнула из карнавальной чашки. Латте-банановая помадка. Вкус разлился по мне как солнце, как счастье. Костя налил мне в чашку что-то. Первородный свет.

— Я думал,— опустил глаза Костя,— тебе больно, темно и холодно. Мне всегда больно темно и холодно, когда Владик со мной долго рядом. Я знал, что он уедет сегодня. И пришел… дать тебе немного радости.

— У тебя получилось,— улыбнулась я, поджимая ноги и обвивая ими металлическую ножку высокого барного стула. Металл приятно холодил кожу.

Это была правда.

Я вела себя беззаботно. Мне стоило бояться, что Сказочник вернется, застанет меня с Костей в гостиной. В халате, неряшливо запахнутом на голое тело. И… что? Убьет?

От бананового кофе, детских улыбающихся глаз Костика и от яркого утреннего солнца у меня появилось светлое легкое чувство где-то за грудиной.

Будто я уже умерла, и волноваться не о чем. И произошло это давно.

И что я влюбилась. И волноваться не о чем. И произошло это почти так же давно.

— Костя, кофе шикарный. Ты бармен? — Я смотрела на Костю и чувствовала, что тону в эндорфиновом море. Волна счастья накрывает меня. Потом мягко стекает, оставаясь на берегу. В песке. На отмели.

Со спутанными мокрыми волосами. Потом новая волна щекочет кончики моих пальцев, набегает на тело и вновь накрывает с головой.

Костик взгляднул на меня с выражением глубокого удовлетворения.

— Я рад, что кофе тебе помог, Маня,— улыбнулся он,— я не бармен. Я доктор.

— Правда? Какой? — спросила я уже откуда-то с границы отчуждения. Из зазеркалья. Из мира грез, в котором в небе светят три солнца.

— Психиатр,— ответил Костя.

Правда, я этого уже не услышала. Волна превратилась в цунами и размолоти­ла меня во что-то абсолютно счастливое. То ли в космическую пыль из рассказов Игоря Масонова. То ли в пепел с погребального костра Аллочки.

* * *

Голос Сказочника звучал на границе сознания. Я шла на этот звук, как на свет маяка. Через темное течение рыжих прохладных волн, через желудочный хруст пробитой головы Якова. Через плеск речной воды, встретившей тело Олески за секунду до моего погружения в реку. Я шла по илистому дну, и ноги мои вязли.

Но у меня был маяк.

— Ты мудак, Владик. И псих,— вторгся в мой разум второй голос. Костик. Он казался спокойным,— это мое профессиональное мнение, если что.