Книга Семь способов засолки душ, страница 70 – Вера Богданова

— Вернусь вечером, — кричит от двери.

Хорошо, отвечает ей Ромин голос из комнаты.

выдох третий

Решили на дачу сгонять, спрашивает у Ники таксист.

Ника кивает.

Разгрести хлам, говорит она. Вещи старые весь чердак забили.

А что, зимой, значит, ездите за город? Газ есть?

Да, говорит Ника. Да, очень дорого подключиться, котел двухконтурный, вот это все, и есть водопровод. И место красивое, в лесу.

Остановить она просит на площади, откуда ее после обеда заберет автобус. Таксист рвется довезти, после спрашивает телефон. Ника с радостью диктует первый пришедший в голову набор цифр.

Лес начинается прямо в конце главной улицы. Ника сворачивает за участок, идет под деревья, а дорога сужается, превращается в тропинку, затем в извилистую скользкую строчку, а спустя десять минут в лесу приходится сойти даже с нее — компас ведет в другую сторону, на юго-восток от деревни.

Ника оскальзывается на ветках и корнях, которые прячутся под снегом. Кустарник цепляет куртку, царапает ткань. Солнце отражается от наста, слепит. А впереди слышен прозрачный хрустальный звон, как будто зимний свет заледенел и бьется на осколки.

То, что она на месте, Ника понимает, упершись в неокрашенный забор из профнастила. На заборе оранжевая наклейка: ОСТОРОЖНО сибирская язва. Хрустальный звон доносится с закрытой зоны.

Обойдя забор, Ника находит незакрепленный лист, не раз уже отогнутый, и пролезает внутрь.

На первый взгляд за забором такой же зимний лес, как и снаружи. Чуть дальше, вокруг единственного дуба, снег расчищен. Вместо листьев на его ветвях висят бубенчики, при порывах ветра они качаются и звенят. Потускневшие от времени звучат глухо и устало, блестящие — тонко. Рядом на ветвях дрожат обрывки ткани и пряди длинных волос, которые Ника сперва приняла за паклю. Ника считает их, но на пятом десятке сбивается.

Пересчитала бы заново, но замечает деревянный охотничий лабаз. Он стоит в пяти метрах над землей на четырех ногах-столбах, в их верхней части вырезаны птицы. На коньке двускатной крыши тоже резная птица, к лазу ведет импровизированная лестница — бревно с вырубленными зарубками-углублениями для ног. Вот он, вдруг понимает Ника, тот сруб из детства. Он правда существует. Просто оказался маленьким и поднят над землей, но это все детали.

Тихо. Бубенчики звенят, ветер свистит, перебирая волосы и ветки.

Ника осторожно залезает по бревну наверх, толкает дверь.

На дощатом полу лабаза лежит плоский и длинный сверток, накрытый выцветшим от времени тряпьем, сверху придавленный камнями. Из свертка подошвами к выходу торчат мужские сапоги, мужские зимние перчатки лежат рядом. К скату крыши прислонен бубен: на желтоватой, потрепанной временем коже луна, шаман, дочери Ульгеня, птицы и медведь. Не копия для туристов — настоящий.

Нога в сапоге шевелится, камни валятся на дощатый настил, и мертвец садится, сбросив истлевшие тряпки. На Нику смотрит ее копия — яркие янтарные глаза, синеватые губы, сероватая кожа.

Другая Ника улыбается, показав звериный клык.

— Они тебя сожрут, — говорит она.

Вздрогнув, Ника отпускает стену, за которую держалась. Нога соскальзывает с зарубки в бревне, и Ника падает. За миг до приземления и тьмы ей кажется, что на ветвях дуба гирляндами висят свежие внутренности, головы на длинных волосах, тела.