Книга Тело: у каждого своё. Земное, смертное, нагое, верное в рассказах современных писателей, страница 172 – Алексей Варламов, Елена Колина, Юрий Буйда, и др.

Она положила в чай два кусочка сахару, аккуратно размешала, стала пить мелкими глоточками.

— Ты как вообще … живёшь? – спросил я.

— Нормально. – И вдруг засмеялась: – А тебе интересно?

— Конечно, – сказал я вполне искренне и погладил её по руке.

— Да ладно! – она отняла руку.

Так ничего и не рассказала.

Потом мы снова улеглись в кровать. Она меня сразу обняла и стала прижиматься и вздрагивать. Какая заводная: уже две палки, а ей всё мало. Я взял её лицо в ладони, стянул назад её распущенные волосы, и от этого её ускользающее лицо вдруг стало наивным и радостным, как новогодняя детская кукла, – но одновременно красивым и строгим, как древняя египетская маска.

Вдруг мне стало страшно. На полсекунды. Занялось дыхание, и горло перехватило. Я закрыл глаза, сильно вздохнул, подождал чуточку. Отпустило, и снова стало хорошо – ласково и нежно на сердце и во всём теле. Я поцеловал её. В обе щеки, в переносицу и в виски. Она удивлённо на меня посмотрела, обняла меня левой рукой, а правую просунула вниз, между нашими телами, и помогла войти. Стало ещё нежнее и ласковее. Но через полминуты она вдруг вскрикнула и тихонько выругалась, выскользнула из-под меня и, прижимая руки к промежности, попросила:

— Вату, тряпку, чего-нибудь … Извини.

Я увидел, что у меня всё в крови. Побежал в ванную, схватил какое-то полотенце, вернулся.

— Ты извини, – повторила она, утираясь и подтыкаясь.

Кровь немного пролилась на простыню.

— Извини, – в третий раз сказала она. – Сама не знаю. Обсчиталась. Думала, что послезавтра.

— Что ты, что ты, ничего, – забормотал я; мне вдруг стало ещё нежнее и жальче.

— Я всё застираю, – она криво улыбнулась.

Я улыбнулся тоже.

— Ничего. Пойдём вымоемся, а я тебе вату найду.

Зашли в ванную. Оба залезли под душ.

— Не стесняйся, – сказала она, когда я повернулся к ней спиной.

Сказала как будто даже ласково.

Когда я проснулся, то увидел, что лежу на своём халате, а простыня, уже выстиранная, висит на двух стульях около батареи. Меня это умилило и растрогало. После завтрака – я пожарил глазунью с колбасой – Галина Ивановна спросила:

— Можно у тебя голову вымыть? А пока голова сохнет, я простынку гладану.

— Вперёд, – сказал я. – Только, как помоешься, не оставляй волосы в стоке, ладно?

Когда спускались на лифте, она вдруг сказала:

— Стоп. Извини. Волосы забыла вычистить из ванны. Вернёмся.

— Да брось ты! – я махнул рукой.

Решил, что вечером, когда приду, всё приведу в порядок. У меня было чудесное, радостное настроение – под стать синему небу. Весна, любовь и счастье, счастье бессмысленное и прекрасное, весёлое и упоительное, будто бы вкусное на язык, – одним словом, “глупое безотчётное счастье”, о котором я читал в книгах и смеялся над этими словами, оно настигло меня. Я был счастлив совершенно, счастлив радостно и любовно. Я держал Галину Ивановну под руку, ощущал её худой локоть, осторожно прижимал его к себе, мечтал быть с нею всю жизнь – и, чтоб продлить это чувство хотя бы на пять минут, решил отвезти её на такси.

Это в самом деле оказалось пять минут. Такси остановилось у МИИТа. На счётчике была какая-то ерунда, чуть ли не сорок пять копеек. Я достал кошелёк. Мелочи там не было, но была синенькая пятёрка.

Я мельком посмотрел в окно, и вдруг мой взгляд застыл.