Онлайн книга «Я вернулся за тобой»
|
«Ты моя. Остальное — потом». Остальное — вот оно. Лежит у меня на коленях. С тесёмками и биркой «вещдок». Из меня выходит звук — не плач, хуже: короткий, скулящий, собачий какой-то, — и я зажимаю рот ладонью. Слёзы текут сами, горячие, злые, они капают на файлики, на мои собственные фотографии трёхнедельной давности, где я ещё ничего не знаю, где я просто девочка с сумкой на плече, у которой из всего имущества — заповедь брата. «Алёна, запомни. Доверять можно только себе». Я помнила, Миша. Одиннадцать лет помнила. А потом пришёл человек с твоим перстнем на пальце, и я сдала всё. Броню, панцирь, позвоночник. Себя. За две недели. За блины кривые. За выброшенные свечки. Молодец, Одинцова. Просто блестяще. Отличница. Юрфак, уголовный процесс, красный диплом на горизонте — и не отличить оперативную разработку от любви. Хотя постой, тебя же и разрабатывал профессионал. Семь лет стажа. Ты просто была лёгким делом, Одинцова. Наивным. С эмоциями на лбу бегущей строкой — он сам говорил, что читает тебя, он даже не скрывал, он смеялся... Я вытираю лицо рукавом — его футболки, конечно, на мне же его футболка, на мне вообще всё его, я вся его, пропитанная его запахом, его словами, его руками, — и от этого хочется содрать с себя кожу. И тут я замечаю, что в папке есть ещё листы. Последние. Свежие — бумага белее, сгибы острые, их подшили недавно. Не надо. Хватит. Ты уже всё узнала. Я разворачиваю. Шапка с гербом. «Заключение...» — дальше длинное, казённое, буквы прыгают, я не могу читать подряд, глаза сами выхватывают куски, как выхватывали из удостоверения:«...генетического исследования...», «...образцы, изъятые с места происшествия...», «...сравнительный анализ...» , таблицы, проценты, и внизу, в разделе «Выводы», отчёркнуто — кем-то отчёркнуто, его рукой, карандашом, жирно, дважды: «...принадлежность биологических образцов Одинцову М.А. исключается». Исключается. В машине сгорел не Миша. Я перечитываю. Слова те же. Исключается. Не он. И ниже, уже другим шрифтом, в справке, подколотой следом, — то, от чего у меня останавливается всё: «...даёт основания полагать, что Одинцов М.А. жив...» Жив. Миша жив. Мир делает второй кувырок за десять минут — и этот страшнее первого. Потому что первый забрал у меня Илью. А второй возвращает мне брата — и тут же, той же секундой, отбирает его снова, потому что... Потому что Илья — знал. Даты. Я ищу даты на заключении трясущимися пальцами. Вот она. Позавчера. Позавчера. Позавчера был мой день рождения. Позавчера он застёгивал цепочку на моей шее и говорил «с днём рождения, что ли». Позавчера ночью его телефон вспыхивал в темноте, и он сбрасывал звонок, а я лежала на его груди — счастливая, сытая, глупая. А вчера... вчера была баня. Вчера я стояла перед ним голая и говорила «я тебе верю», а он уже знал, что мой брат — по которому я ревела ему в толстовку в первую ночь, по которому я одиннадцать лет носила траур, которого «убили» три недели назад, и я даже похоронить не смогу, — жив. Знал. И молчал. И укладывал меня в постель. И говорил «ты моя, остальное — потом». Вот оно, «остальное», Илья. Вот оно всё, остальное. Мой брат жив, а ты знал, ты обнимал меня, когда я его оплакивала, ты слушал про горящую лестницу и балку и молчал, ты... |