Книга Я вернулся за тобой, страница 70 – Полина Довлатова

— Ч-чёрт... Примета плохая, — бормочет она и начинает суетливо сгребать соль ладонью.

— Плохая примета — это когда патроны кончились, а противник нет, — забираю у неё солонку. — А это просто соль. Успокойся.

— Я спокойна!

— Ага. Я вижу. Ты помидор уже пять минут по тарелке возишь. Он сдох давно, добивать не надо.

— Может, я не голодная!

— Может, ты не выспалась? — спрашиваю ровно. — Ночь была... беспокойная.

Всё. Попал. Она вспыхивает так, что помидору на её тарелке становится завидно. Открывает рот. Закрывает. Открывает снова:

— Я... это была паническая атака. Такое бывает. Со всеми.

— Угу.

— И вообще, я почти ничего не помню! — выпаливает она и тут же понимает, что сморозила.

— Да? — облокачиваюсь на столешницу и с интересом смотрю, как она тонет. — Совсем ничего?

— Совсем, — упрямо. В тарелку.

— Ну и славно, — пожимаю плечами. — Меньше знаешь — крепче спишь.

Она вскидывает на меня глаза — огромные, оленьи, возмущённые до самого дна. Ей, судя по всему, категорически не нравится вариант, при котором вчерашнее «не считается». Ей хочется, чтобы считалось. И это её желание написано на её лбу такими крупными буквами, что читается с орбиты.

Аленёнок, солнце, ну кто ж так в покер играет.

— Доедай, — говорю и отворачиваюсь к окну, пряча ухмылку. — Бельё вчерашнее постиралось, развесить надо. Прищепки в тазике на крыльце.

Она развешивает бельё во дворе, а я сижу на ступеньках с кружкой кофе и честно пытаюсь думать о работе.

Получается хреново.

Потому что утро разошлось в полную летнюю силу, солнце жарит, и Алёна стоит посреди двора у натянутой верёвки — босиком, в моей футболке, с тазиком в руках. Встряхивает мою же простыню, тянется вверх, чтобы перекинуть через верёвку, — футболка задирается, и... И ничего. И я смотрю. Имею право, у меня задание — наблюдение за объектом.

Она цепляет прищепку, отступает на шаг, поправляет. Ветер надувает простыню парусом, накрывает её с головой — и я слышу, как она смеётся. Сама с собой. Выпутывается из мокрой ткани, отфыркивается, и на лице у неё — солнце. Просто солнце, без всяких оговорок.

Три дня назад эта девчонка тряслась в моём предбаннике и смотрела на меня, как на маньяка. Вчера орала от кошмара так, что у меня чуть мотор не встал. А сейчас стоит посреди моего двора, вешает моё бельё, смеётся — и у меня в грудной клетке от этой картинки что-то сжимается и не отпускает.

Телефон вибрирует в кармане.

Клим.

Встаю со ступенек и ухожу за угол дома, к поленнице. Подальше от её ушей.

— Да.

— Не спишь, жаворонок? — голос у Пахи бодрый, но с той самой ноткой, от которой у меня, старого пса, шерсть на загривке встаёт дыбом ещё до всяких новостей. — Есть разговор.

— Говори.

— Короче, слушай. Помнишь, я тебе про молодого рассказывал, который в камере не спит? Дожали его. Ночью поплыл, начал следаку на уши приседать, мол, всё расскажу, только оформите содействие.

— И?

— И вот тебе первое: заказ на девчонку они получили не от залётных. Сверху пришёл. Через посредника, но молодой краем уха слышал, от кого исходняк.

— От кого?

Пауза. Короткая, в полсекунды, но у Клима таких пауз просто так не бывает.

— От Льва, Илюх.

Стою и смотрю на поленницу. Ровные ряды берёзовых чурок. Один сучок торчит криво, надо будет поправить.

— Клим. Лев — это погоняло Одинцова. Одинцов три недели как по кускам по лесополосе собран. Вернее, не собран — там собирать нечего было.