Книга Я вернулся за тобой, страница 76 – Полина Довлатова

И — ничего.

То есть страшно. Сердце бухает, ладони мокрые. Но ледяная волна не приходит. Лёгкие дышат. Чёрные точки не летят. Я сижу и смотрю на огонь — впервые за тринадцать лет просто смотрю на огонь, — и мир не заканчивается.

— Дыши, — напоминает Романов тихо.

Выдыхаю. Оказывается, я всё-таки не дышала.

Он отпускает клавишу. Лепесток исчезает.

— Вот и всё, — зажигалка отправляется обратно в карман. — На сегодня хватит. Отличница.

И вот от этого «отличница» — небрежного, брошенного вскользь — у меня вдруг начинает щипать в носу. Господи, только не реветь. Только не сейчас.

— Это... — голос садится, я откашливаюсь. — Это ты сейчас со мной сеанс психотерапии провёл, да? По какой-нибудь методичке?

— Ага, — соглашается он. — «Уход за нервными девицами в полевых условиях». Страница сорок восемь.

Я фыркаю. И смеюсь. И где-то на середине смеха он всё-таки превращается во всхлип — один-единственный, я тут же давлю его, но поздно.

Романов не говорит ничего. Просто разворачивает меня за плечи — спиной к себе — и усаживает между своих колен, как в кресло. Моя спина упирается в его грудь. Его руки складываются поверх моих, на моём животе. Подбородок ложится на мою макушку.

И мы сидим.

Гроза лупит по крыше. Камин трещит. Тени пляшут по бревенчатым стенам. А я сижу внутри этого огромного человека, как в крепости, и смотрю на огонь, который больше не может до меня дотянуться.

— Мне было пять, — говорю я вдруг.

Сама не знаю, зачем. Никому и никогда. Ни Насте, ни бабушке — с бабушкой мы вообще про это молчали, у неё сразу начинало прыгать давление. А сейчас — в темноте, под грозу, в кольце чужих рук — слова выходят сами. Как будто их кто-то долго-долго держал под давлением, а теперь приоткрыл вентиль.

Романов молчит. Не переспрашивает. Только руки на моём животе становятся чуть тяжелее.

— Ночью коротнула проводка. Старый дом, деревянный, всё старое... Я проснулась от того, что пахнет. Не дымом даже — я тогда не знала, как пахнет дым. Просто чем-то неправильным. Вышла из комнаты, а внизу... — сглатываю. — Лестница у нас была деревянная. Вторая ступенька скрипела, папа всё обещал починить. И вот я стою наверху, а лестницы нет. Есть... оно. Оранжевое. И оно поднимается.

Полено в камине стреляет, я вздрагиваю всем телом — и его руки тут же сжимаются крепче. Не «успокойся». Просто — «я здесь».

— Я не могла пошевелиться. Вообще. Стояла и смотрела. А потом из этого оранжевого вылетел Миша. Ему четырнадцать было. Он был в одних трусах и в папиной куртке — схватил, наверное, первое, что попалось, ей потом дырки прожжённые считали... Он схватил меня, замотал в эту куртку с головой и понёс. Вниз. Туда. В это.

Говорю — и снова там. Запах. Рёв — огонь, оказывается, ревёт, как зверь, этого в кино не показывают. Жар сквозь куртку. Мишины руки, которые трясутся, — я это чувствовала даже сквозь ткань, ему же четырнадцать лет было, он сам умирал от страха, но нёс...

— На лестнице начал рушиться потолок. Я не видела — слышала. Треск такой... и Миша вдруг упал на колени и согнулся надо мной. Накрыл собой. Целиком. А потом закричал. — Я закрываю глаза. — Балка. Горящая. Ему на спину. Он её сбросил как-то, поднялся и дальше пошёл. С обожжённой спиной. Со мной на руках. У него потом шрам остался — во всю спину, между лопаток. Страшный. Он его никому не показывал, в речке купался в футболке...