Книга Я вернулся за тобой, страница 89 – Полина Довлатова

Он её забирает с собой.

Она — его семья. Последнее, что у него осталось от той, старой жизни, где он был Мишей и выносил её из огня.

По оперским меркам — логично. Я бы, наверное, даже понял. Раньше. Неделю назад.

А сейчас я сижу в холодном предбаннике, смотрю на печку и чувствую, как внутри меня медленно, тяжело поднимается что-то такое, чему в служебных инструкциях названия нет. В уголовном кодексе, наверное, есть. По этой статье как раз сроки дают.

Он её заберёт. Другая страна. Другое имя. Охрана, заборы, братва — весь этот мир, который я семь лет паковал по СИЗО и находил по лесополосам. Она будет там жить. Она, которая краснеет от слова «трусы». Которая ревёт над чудовищным тортом с кислотными кремовыми розами. Которая вчера засыпала на мне со словами «а завтра мы...».

Никаких «завтра мы» у нас с тобой не будет, Аленёнок. У тебя будет брат-покойник, чужой паспорт и жизнь среди тех, от кого я тебя должен был охранять.

— Илюх? Ты живой там? — доносится из трубки.

— Живой.

— Ты понял, что теперь будет, когда я это официально подам? Начальство же с ума сойдёт от счастья. Живой Лев — это ж не висяк, это ж звёзды на погоны. Они землю жрать будут, лишь бы его взять. И угадай с одного раза, кто у них будет главным козырем.

Угадал. Ещё вчера у поленницы угадал, только додумывать не стал.

— Девчонка, — говорю.

— Девчонка, — эхом отзывается Паха. — Наживка первой категории. Лев за ней сам придёт, тёпленький. Мечта, а не операция.

Хрен вам, думаю я. Спокойно так думаю, обстоятельно. Хрен. Вам. Всем.

И тебе, Одинцов, отдельно. Ты её один раз уже вынес из огня, спасибо тебе, кто бы ты ни был тогда. Но она не чемодан, чтобы её забирать. Она не сейф, не вещь, не «своё». Она — моя.

Вот. Сказал. Пусть мысленно, пусть самому себе, в холодном предбаннике, — но сказал. И меня аж передёргивает от того, как это звучит.

И от того, как правильно это звучит.

— Клим. Я приеду. Через два часа. Материалы подготовь — всё, что есть. Экспертизу, сводки, что по счёту накопали. Мне нужно самому глазами пройтись.

— Начальству когда докладываем?

— Сегодня и доложим. Куда денемся, — тру переносицу. — Только, Паха... результат экспертизы пока у тебя один на руках?

— У меня и у эксперта. Эксперт — мой должник, будет молчать, сколько скажу.

— Сутки, — говорю. — Придержи на сутки. Мне надо подумать.

Пауза в трубке. Долгая. Клим не дурак, Клим всё понимает — и про «подумать», и про то, о ком я собрался думать.

— Илюх, — говорит он наконец, тихо и без обычного стёба. — Ты там это... Ты хоть понимаешь, во что ввязываешься?

— Понимаю.

— Ни хера ты не понимаешь. Ну да ладно. Сутки так сутки. Жду тебя.

Убираю телефон. Сижу ещё минуту, смотрю на свои руки.

Руки как руки. Сбитые костяшки, мозоли от турника. Этими руками я вчера застёгивал на её шее цепочку. Этими же руками я, по-хорошему, должен сегодня написать рапорт: так, мол, и так, объект скомпрометирован, оперативник скомпрометирован, снимайте с задания.

А потом её заберут в управление, посадят в кабинет с обшарпанными стенами, и какой-нибудь следак с несвежим воротником будет ей ровным голосом объяснять, что брат её жив, что брат её — вор в законе по кличке Лев, и что ей в интересах следствия надлежит... А она будет сидеть на краешке стула, маленькая, с юл своими этими оленьими глазищами, и смотреть на дверь. Потому что среди всех этих людей в погонах не будет ни одного, кому она верит.