Книга Измена. Финальный аккорд, страница 6 – Мари Соль

Так что, при всём богатстве выбора, мне суждено быть одной.

Пишу сообщение:

«Извини, Марк, я спать», — и выключаю звук.

Мелкие, яркие, буйные «солнышки» белых цветов смотрят в разные стороны. Я вытягиваю из букета самую ближнюю ромашку. Начинаю отрывать лепестки, про себя говоря: «Любит, не любит, любит, не любит…».

На третьей, когда лепестков на столе уже целая горка, в проёме кухонной двери появляется мать.

— Ты чего истребляешь цветы? — отбирает последний.

— Подожди! — возмущённо встаю, сосчитав лепестки.

Вот же чёрт! Опять выпало «любит».

— Как ребёнок, ей Богу! — вздыхает мамуля, бросив в урну три стебелька, — На кого хоть гадала? — уточняет, присев к столу.

Я машу рукой:

— Какая разница?

Мама же, вынув из вазы одну, принимается рвать лепестки.

Я смеюсь.

— Не мешай! — отзывается мама, шепча заклинание всего из двух слов.

— Любит! — произносит она, наконец, дойдя до финального лепесточка.

— Ну, а ты на кого? — вопрошаю.

— На отца твоего, на кого же ещё? — отвечает она. И мы обе смеёмся.

Белка лежит на боку. Её хрупкое плечико мерно вздымается. Дремлет, наверное? Кожа у неё такая белая, словно фарфор. Ещё и поэтому «Белка»! На фоне её тела, светлого, мраморного, почти безволосого, моё собственное кажется каким-то чумазым, первобытным что ли.

Первый наш раз состоялся уже так давно. Но я до сих пор помню! Ведь я же фактически взял её силой тогда…

Это был очередной наш урок. Я тогда уже учил, преподавал официально. Ко мне приходили в основном подростки. Она была самой старшей моей ученицей. Это она предложила уроки давать! И я никогда не брал с неё плату.

Бэла неизменно всегда оставляла мне деньги на тумбочке. А я на эти деньги покупал ей какие-то подарочки. И тоже их оставлял. И наблюдал, как она радуется, одновременно смущаясь и пытаясь выразить своё недовольство тем, как я расходую деньги.

Мы как-то играли в четыре руки. Её пальцы задели случайные клавиши. Вдруг меня точно громом ударило!

— Стой, — попросил, — Повтори.

— Ч-то повторить? — испугалась она.

Я на память воспроизвёл этот мелкий «дефект». Переход из е-минора в адажио.

— Ну-ка подыграй мне, — поставил её на «позицию».

Пальчики Бэлы давили на клавиши ровно и монотонно. А у меня в голове между тем проступала структура симфонии. Точно как у Ульянки на фотографиях, когда она их проявляла, проступали силуэты людей и домов. А у меня обозначилась музыка…

Я наиграл, записал, зачеркнул. Записал новый темп, новый ритм, шаг ускорил, замедлил. Приблизил к развязке. Это был ещё только набросок чего-то большого. Но главное я уловил! Даже взмок.

Бэла, к моменту, когда я закончил записывать, тихо, как мышка, сидела по правую руку.

Помню, как я повернул к ней лицо, улыбнулся, сказал:

— Ты — моя муза.

Глаза её вспыхнули, грудь поднялась и застыла. Так, словно она задержала дыхание.

Не помню, как стал целовать её в губы. Как Бэла сперва отвечала, затем её руки упёрлись мне в грудь.

— Артур Яковлевич, пожалуйста… нет, — прошептала она.

Только я уже был глух к этим её мольбам. И в каждом её «Нет» слышал отчетливое «Да, да, да».

Я не сумел расстегнуть и порвал её платье на вороте. Спустил ткань с нежных плеч. Принялся целовать…

— Пожалуйста… Что вы делаете? А… ртур Як-ковлевич, — прошептала она, когда моя рука пробралась к ней под юбку.