Книга Мое влечение, страница 127 – Кирра Вейн

Слова вылетали из меня, как пули, а я их не останавливала. Слёзы текли по щекам, оставляя влажные дорожки, но я даже не пыталась их вытереть. Я смотрела на него, пытаясь разглядеть в этом каменном лице хоть что-то, что могло бы дать мне надежду.

Он слушал мою сбивчивую, скулящую речь, а его лицо оставалось неподвижным, как маска. Он даже не моргал — просто смотрел на меня, и я тонула в этой пустоте его глаз.

— Юль, — сказал он, когда я замолчала, и голос его был ровным. — Перестань. Я тебя вовсе не виню. И ты не вини себя, ладно? Всё сложилось так, как сложилось. Ты не могла знать, что так обернётся.

— Ты на меня злишься? — спросила, и голос мой стал тихим, почти беззвучным.

— Нет, — ответил он. — Не злюсь. Точно не на тебя.

— Но тогда в машине ты злился, — я не могла отпустить этот момент.

Он прикрыл глаза рукой, провёл ладонью по лицу, словно стирая с себя усталость. Присел рядом.

— Да, — признался он. — Вспылил. Прости за это. За то, что крикнул. Я не должен был срываться на тебе. Ты этого не заслужила. Просто… я очень испугался. Ты резко пропала. Когда узнал, что тебя задержали... Я не знал, что думать. Я не знал, что с тобой. Я не мог никак тебе помочь! Нихуя не мог сделать, пока не прилетел. Это было хмм… тяжело.

Я придвинулась к нему, уткнулась лицом в его плечо. Его запах — такой знакомый, такой родной — окутал меня, и на мгновение мне показалось, что всё будет хорошо. Он приобнял — одной рукой, но я чувствовала, как его пальцы сжимают моё плечо, как он вдыхает запах моих волос.

— Останься сегодня? — спросила я, и голос мой был тихим, как молитва.

Он молчал, но тело напряглось. Его дыхание стало глубже, тяжелее.

— Юль, — сказал глухо, как звук камня, падающего в воду. — Мы все.

Я резко подняла на него взгляд.

— Что? Что мы? — я не понимала. — Что значит «мы все»?

Он отстранился, посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах была тень — то ли боли, то ли сожаления.

— Ты не представляешь, насколько я был близок к тому, чтобы снова сорваться, — сказал он, почти хрипом. — Когда узнал, что тебя задержали, я готов был бросить всё. Задание. Приказы. Всё.

Он замолчал, и я видела, как его челюсть сжимается.

— В прошлый раз это стоило мне слишком дорого, — продолжил он, едва слышно, почти безжизненно. — Я рванул тогда, не думая башкой. Совсем не думая. И поплатился. Потерял всё, что было и даже больше. Друга. Место в отряде. Себя потерял, в конце концов.

Он замолчал, я чувствовала, как тяжесть его слов давит на меня. Видела, как его пальцы сжимаются в кулаки, как он борется с тем, чтобы не провалиться в воспоминания.

— Ты видела мои шрамы, Юль, — сказал. — Ты знаешь, что они не просто так появились. Я прошёл через горячие точки, о которых ты даже не догадываешься. Меня кидали в такое пекло. Снова и снова. Там, где где каждый день может стать последним. Я был в аду, из которого не возвращаются. Я видел смерть. Я держал друзей, которые умирали у меня на руках. Я сам был по ту сторону.

Он поднял руку, провёл пальцами по шраму, пересекающему ключицу.

— Осколок гранаты. Два сантиметра в сторону — и я бы не сидел сейчас перед тобой. — Он коснулся шрама на ребре. — Ножевое. Пять сантиметров вглубь. Я два дня был в коме. Врачи сказали, что я чудом выжил. Но это все хуйня. Генерал тогда вытащил меня из-под трибунала. За то, что я нарушил приказ. Такое не прощают. За такое только сажают. Благодарен ему до конца жизни.