Книга Провалы, страница 2 – Ольга Птицева

— Софья Дмитриевна, не пугайтесь, вы в отделении скорой помощи, после аварии. Ничего страшного не случилось. Вот, возьмите стакан, он непроливаемый, вам надо попить.

Незнакомый женский голос — вежливый, но не совсем человечий, как у Алисы из колонки, — пробился через шумную пульсацию в ушах. Вместе с ним Соня уловила мутноватое облако усталости, от которого чуть уловимо пахло гарью.

— Где… Макс?.. Мой муж? — вытолкнула из непослушного рта Соня и тут же снова зашлась рвотой.

Максим сидел в приемном покое. Его уже перебинтовали так, чтобы сломанное ребро не впилось в легкое, и настойчиво просили поехать домой, но он требовал пустить его к жене, вызвать главврача и хотел на хер задушить этого ублюдка таксиста — я видел, вы его в соседнюю палату увезли, я его убью, а потом засужу, поняли? Засужу к чертовой матери.

Через дверь палаты, коридор и еще одну дверь Соня чувствовала, как Максиму больно и стыдно за то, что он Соню не защитил. Вот дурачок, подумала она. Просто случай такой, несчастный, бывает.

* * *

Ее как раз перестало выворачивать, когда Максима пустили в палату. Он сразу начал плакать, и Соня от этих слез тоже расквасилась — судорожно хваталась за его руки, шею, прижималась, оттягивая трубки капельницы, а Максим целовал ее в щеки и лоб и все повторял: прости меня, прости меня, прости. Соня барахталась в его вине, как в мутной и теплой воде озера, пока наконец не вынырнула, отстранившись.

— Ты-то при чем, ну? — сказала со всей нежностью, какую мог передать заплетающийся язык. — Сам как?

Максим не успел ответить: в палату зашел врач — высоченный и абсолютно седой. Он внимательно оглядел Соню, потом Максима, потом написанное в папке, которую выудил из широкого кармана своего белого халата. Максим попытался было первым атаковать его вопросами, но был остановлен властным движением плеча.

— Ну что сказать, Софья Дмитриевна, в рубашечке родились, в рубашечке. Пристегнутая, небось, ехала? Умничка! Еще и задремала, наверное? Затылком в подголовник уперлась, от беды и уберегло. Ни хлыстовой травмы шеи, ни переломов — ладно переломов, — разрывов связок нет, тьфу-тьфу-тьфу.

— А что есть? — Максим сжал Сонину руку.

— Чэ-эм-тэ, — протянул врач, не отрываясь от папки. — Легонькая, не пугайтесь. Кровотечений нет, томография чистая. Год сейчас какой? — И уставился на Соню требовательным взглядом.

Она не сразу поняла, что вопрос обращен к ней. От врача расходилось сухое тепло, как от масляного обогревателя, и Соне тут же стало сонно. Но пришлось собраться и ответить — от затянувшейся паузы спокойное тепло начало остывать и прорастать колючими прожилками беспокойства.

— Две тысячи двадцать пятый, одиннадцатое июля. — Соня задумалась. — Или уже двенадцатое?

— Двенадцатое, — поддакнул Максим.

— Вот, двенадцатое. — Соня приподнялась на подушках. — А можно я домой поеду?

— Не можно, — покачал седой головой врач. — За фонариком глазами последите, пожалуйста.

И навис над Соней, размахивая тонкой металлической ручкой с яркой лампочкой на конце.

Домой Соню выписали через три дня. Тошнить ее перестало почти сразу, только немного немел язык и болела шишка на лбу. Максим приезжал дважды в сутки и торчал в палате, пока его не выпроваживали строгие медсестры. Когда за ним закрывалась дверь, эти же медсестры становились потекшими, как забытая под подушкой шоколадка, подмигивали Соне — мол, как с мужиком тебе повезло, а, заботливый, щедрый какой, вон сколько фруктов натащил.