Книга Новая фантастика 2026. Антология №10, страница 66 – Сергей Лукьяненко, Екатерина Пронина, Дарина Стрельченко, и др.

Скрипнули тормоза старой белой «копейки». Из нее, ссутулившись, вышел отец. Петр Николаевич. Он вернулся со станции. Лицо его было серым от усталости и двухдневной щетины, но в глазах – та самая непробиваемая, стальная решимость, которую Аркадий видел у него только в самые критические моменты. Простая ситцевая рубашка в клетку прилипла к спине, мокрая от пота. От него пахло сигаретами «Космос», машинным маслом и тревогой.

— Ну что, Аркаша, определился? – голос отца был глухим, прокуренным, но твердым. – Завтра везешь документы в МЭИ? Вопрос, в общем-то, решенный.

Молодой Аркадий молчал, судорожно сжимая в руках журнал. Внутри него бушевал ураган: «Скажи! Скажи ему сейчас про море! Про биофак МГУ! Про Лену и Питер!» Но язык был будто парализован, прилип к пересохшему небу.

— Меня, слава богу, в Москву вызывают, – отец перевел усталый взгляд на трубы ГРЭС через залив, его скулы нервно играли желваками. – Буду там пробивать финансирование, договоры, квоты на топливо. Бартер нас пока спасает. Но зарплату людям нужно тоже платить. Отсюда, из этого… – он снова взглянул на Аркадия, – из этого хаоса, уже ничего не сделать. Только из столицы. Только кабинетным путем.

Он впервые за долгие годы смотрел на сына не как начальник на подчиненного, не как тиран на жертву, а почти что с мольбой, с отчаянием равного перед лицом общей, неумолимой беды.

— Мне там нужны свои люди, Аркадий. Надежные. Кровь от крови. Понимаешь? Иначе все, что мы тут с нуля строили, все… – он широко, с какой-то обреченной гордостью обвел рукой горизонт, захватывая и дымящие трубы, и дрожащий от душного марева поселок, и все водохранилище, – рухнет. Твои биологи с их медузами света и тепла в домах не дадут. А мы – дадим. Это наш долг.

И в этот миг молодой Аркадий с убийственной, холодной ясностью понял, что его бунт, его детская, выношенная мечта о море – это не просто юношеский бунт против воли отца. Это самое настоящее предательство. Долга. Семьи. Двадцати тысяч людей в поселке, которые смотрят на ГРЭС с последней, угасающей надеждой. Он не может сказать «нет». Он физически не способен на это. Он может только кивнуть, чувствуя, как с глухим, гулким скрежетом захлопывается не дверь, а целый шлюз, навсегда отделяющий его от другой, возможной, яркой жизни.

— Да, пап… Определился… В МЭИ…

Отец тяжело, будто с огромным усилием, положил свою мозолистую, сильную руку ему на плечо, кивнул и, не сказав больше ни слова, развернулся и ушел в дом, к вечно тарахтящему, черному дисковому телефону, чтобы снова обзванивать московские кабинеты, унижаться и просить.

Аркадий остался совсем один. Он медленно, почти ритуально, с ощущением, что хоронит что-то самое важное в себе, оторвал от журнала ту самую страницу с фотографией кораллового рифа, сжал ее в тугой, непослушный комок и бросил вперед, в воду. Побежали круги. Бумажный комок, намокая, нервно дернулся пару раз от клевка любопытной рыбы, и течение от донных родников унесло его под темные от времени доски помоста, словно никогда и не существовало ни этого вырванного листка, ни мечты о далеких морях.

От реальности сцены, за долгие годы тысячи раз прокрученной в памяти, старая, выношенная, знакомая до боли тоска снова жгла его изнутри, как изжога. Но теперь к ней примешивалось новое, взрослое, горькое понимание. Он видел перед собой не тирана, каким считал отца все эти годы, а сломленного гиганта, загнанного в угол историей и готового на все, чтобы спасти то, во что он вложил всю свою жизнь. Он видел его страх и отчаяние.