Книга Новая фантастика 2024. Антология № 8, страница 110 – Василий Головачев, Милена Завойчинская, Екатерина Пронина, и др.

— О, твоя собака! – воскликнула дочка. Мы с женой решили взять ей щенка на следующий день рождения, но она еще об этом не знала.

— Его звали Дюк. Он был ужасно умный и шкодливый. Всегда воровал колбасу со стола. Смотри, вот мы с Дюком на соревнованиях в школе. Он занял первое место.

— А ты какое?

— Тоже первое. Но только благодаря Дюку. А это твой дедушка. На нашей ПиТи он преподавал в университете.

Папа смотрит на маму и улыбается.

— А это бабушка, моя мама. Она была самой доброй на свете.

— Какие красивые у нее сережки!

— Да, они мне тоже всегда нравились.

Лампа подсвечивает камушек в левом ухе, и тот горит зеленым пламенем в маминых кудрях.

В тринадцать мне казалось, что вещи – главные хранилища памяти. Что люди остаются в них – в зеленых камешках, старых снимках, платьях в горох. И важно было сохранить эти вещи, чтобы передать по цепочке дальше. Мне казалось, что мама и папа будут жить, пока есть их фотографии. И сережки-бабочки, которые не удалось сохранить.

Но рыжий оказался прав – главное, ради чего мы живем это продолжение. Рейтинг пользы фотографий и сережек ноль, если их некому передать. И только потому, что я остался жив, альбом имеет смысл, и его сейчас листает моя дочь, и я могу ей рассказать о всех людях на фотографиях, а она потом расскажет это своим детям, а те – своим, и так до бесконечности. Мама и папа по-прежнему улыбаются, и будут улыбаться всегда, но только потому, что на них смотрим мы.

Зачем сережки, если их некому будет носить? Мне казалось, что бабочки с зелеными камешками могут вернуть мне маму, но мама и так всегда была в моей голове, и чтобы вернуть ее сюда, в эту комнату, нужно было одно – остаться живым.

— А это кто?

На фото серьезная Буба с белым бантом в волосах. Ей десять, но она не умеет считать до десяти. Вряд ли она понимала, сколько бон-бонов положила в рюкзак, но знала, что они помогут мне выжить.

— Это моя сестра. Маша.

— Ее звали, как меня?

От дочки пахло летними цветами и теплым молоком.

— Это тебя зовут, как ее.

— Почему?

— Потому, что она спасла мне жизнь.

— Но сама не выжила?

— Выжила.

— Где?

«Буба должна защищать Алекса, но Буба не знает, как».

— Здесь, – сказал я и приложил ее маленькую ладошку к своей груди.

В ту ночь разыгралась буря. На черном, налитом тяжелой влагой небе нитями вспыхивали молнии. Ветер стенал, как неприкаянная душа, и, словно преисполнившись злости, пытался поломать юные деревца, по весне любовно высаженные садовником. В такую ночь не стоило надеяться на благо, нет – она была создана для того, чтобы сокрыть преступление или покровительствовать прочим недобрым деяниям.

Аббат монастыря святой Агаты на холме полагал, что подобная ночь создана для приятного времяпрепровождения в натопленной келье перед пюпитром, на коем раскинулся труд Фомы Кемпийского «О подражании Христу». Пусть ветер рыщет за пределами обители; здесь же, в келье аббата, уютно таял желтый воск и лилась премудрость в уставшие глаза. Горячий дух любви к Спасителю охватил уже немолодого аббата, и слёзы умиления проступили на его очах. Тем неожиданней стал бодрый и не слишком почтительный стук в дверь.

— Отче, позвольте войти? – раздался голос отца-келаря.

Аббат Мартин испустил тяжелый вздох; увы, смирения в нём было больше, чем радости от позднего визита.