Книга Прикованная, страница 84 – Наталия Лирон

«К внучке». Елена мысленно произнесла это слово и улыбнулась. У неё есть внучка! Смешной рыжик. Края зияющей раны зарубцевались.

«Вставай!» – Она медленно поднялась, стащила с себя куртку, кроссовки и пошла на кухню.

Попутно просматривая сообщения, пришедшие за последние дни, два из которых были от Вадима Лотова. В первом он в пространных выражениях сообщал, что очень огорчён тем фактом, что Елена ушла в отпуск и для операции его матери назначен другой хирург. А во втором коротко желал ей приятного времяпрепровождения. Оба были сухие и вежливые, с явным подтекстом затаённой обиды.

«Бедный мальчик, он и понятия не имеет, что я стала бабушкой», – подумала она, пожав плечами.

На часах ещё двух не было.

Был вечер, потом ночь в неудобной позе, потом унылое осеннее утро и снова день, и всё повторилось снова. Двое суток и третий бездонный день, который заскорузлыми минутами скатывался в вечер.

Он не уколол мне транк, как я и просила, но лучше бы уколол.

Я лежу, пристёгнутая к своей больничной койке, меня окружают едва заметные звуки, и я старательно выискиваю их сквозь толщу незыблемой тишины. Где-то далеко едет поезд, капает вода и шумят листья, шуршит маленький зверёк с внешней стороны стены, хотя, может быть, это мне только мерещится?

Труднее всего выдерживать жажду и вонь. Голод ощущается первым, но через какое-то время чувство жажды его перекрывает. Тело смиряется с неудобной позой, затекают руки, ноги, спина, шея. Дышать становится труднее, от долгого лежания лёгкие не могут полностью расправиться на вдохе. Слюна густая, будто жвачка, а язык сухой и неповоротливый.

Потолочные балки моей темницы я изучила до мельчайших трещинок: мысленно складываю из них узоры, выплетаю цветы и мандалы. Мне хочется увидеть что-то красивое.

Почему он вышел в халате и пижаме? Он живёт здесь? Он всё время живёт здесь? Но я никогда не слышу звуков над головой. И вижу, когда и как он приезжает.

Просить бесполезно, но я знаю, что через часы или дни я не выдержу и начну умолять.

Вонь… от неё никуда не денешься. Завтра она будет ещё сильнее.

Сколько я буду лежать в этот раз? Время застывает смёрзшимся студнем и не движется совсем.

Я закрываю глаза и малодушно мечтаю о смерти. Она мне кажется чем-то нежным и чистым – бесконечно прекрасным забвением, одетым в кристально-чёрную мантию спокойствия.

Спокойствие сегодня ей не грозило ни в каком виде.

«Этот день нужно просто пережить». – Елена повернулась к медсестре:

— Вера, выдайте мне, пожалуйста, краткую сводку о том, что происходило, пока меня не было, не вдаваясь в подробности.

Она знала, что сегодня будет сумасшедший день, будто первый день после отпуска, когда на тебя сваливается тонна информации и ты должна осилить её в один присест.

Верочка говорила и говорила, а Елена перескакивала взглядом с предмета на предмет, а потом через окно на висящие облака в июльском небе, и ей хотелось обратно домой, к маленькому рыжему человеку, который смотрел на мир широко распахнутыми глазами и был прекраснее всех на свете.

Киру с Лялькой выписали на четвёртый день: и мама, и младенец чувствовали себя отлично, но Елена на работу выходить не торопилась. Все привыкали друг к другу, оказавшись в других ролях. Дом наполнился бутылочками, памперсами, детскими вещичками и погремушками. Кира с малышкой переместились в Еленину комнату, которая была больше, а она сама перебралась в дочернюю спальню. Елена с облегчением продала за копейки большую, купленную Глебом кровать и поставила узкую односпальную, которую каждое утро застилала с армейской выправкой, окрестила своё жилище кельей и была этим довольна.