Книга Судьба играет в куклы, страница 132 – Наталия Лирон

Я посмотрела на Анджея – карие глаза, ресницы, длинный еврейский нос.

Тогда, после всего он… был такой тихий, молчаливый, он почти ничего не сказал мне. Я вспомнила, как сидела в корыте на дедовой кухоньке, пытаясь смыть с себя грязь чужих рук, нежеланный гадливый запах, а Анджей стоял за дверью. И молчал, молчал, молчал… Как потом ходил виноватый и понурый.

Но мы же… лежали рядом, и он обнимал меня, гладил по голове.

Как такое возможно? Как?!

— Анджей… – я чувствую его руки на плечах, и мне становится неприятно. Отодвигаюсь.

Я хочу и не хочу посмотреть ему в глаза, заглянуть в них и… что увидеть?

— Анья, – шепчет он, выпуская меня, – я… прости меня, прости, прости…

— Зачем ты мне все это сказал? – пустота внутри наливается болью. – Зачем?

— Я не хотел, – в его глазах тоже боль, – я был так рад тебе, я думал, что у нас может получиться, что у нас есть будущее, но…

— За-чем ты мне ска-зал? – мой голос не громкий, но чеканно-стальной.

— Понял, что не смогу быть с тобой во лжи. Все это время я помнил тот день и винил себя. Все это время… Сможешь ли ты… хоть когда-нибудь простить меня. Тогда я был молодым трусливым идиотом, и не немец, и не еврей – неслучившийся солдат, дезертир… Пойми, я не хотел, правда не хотел. Это было словно во сне, страх просто парализовал меня. Пожалуйста, пойми…

— Понять? – я хмыкнула. – К-к-ак это можно понять?

— Я… не знаю, – он опустил голову, – не знаю. Прости меня. Умоляю, прости… Столько лет я винил себя, столько долгих лет, Анья. И эта вина ходит за мной, словно тень, руки выкручивает, не отпускает… Устал я от нее, сил нет.

— И хорошо, – я смотрю на него, как на чужого, и мне не жаль.

— Что?! – он осекся, глядя на меня широко распахнутыми глазами.

— А чего ты ждал? – холод внутри становится колючим, когтистым, – еще вчера я думала… Я же хотела согласиться переехать к тебе, Анджей.

— Прости… – из его глаз закапали слезы – по щекам, подбородку, на красивую бежевую рубашку, – прости меня, дорогая, я… все еще люблю тебя, очень люблю. Поэтому и сказал, не смог остаться во лжи. Прости, прости, прости… – шептал он, опускаясь на колени, утыкаясь лбом в мои, рыдая…

Непрошеным теплом внутри шевельнулась жалость к этому большому несчастливому человеку. Кажется, вина действительно доконала его.

— Молю тебя, прости… – горячечно шептал он, – молю… я не могу так больше, не могу… Не было ни дня, чтобы я не жалел об этом, ни одного дня… Я… хотел застрелиться, но даже этого малодушно не смог. Даже этого… никчемный, бессмысленный человек.

Его спина содрогалась в рыданиях, польские слова мешались с русскими. Злость полыхала во мне черным мутным огнем – мне хотелось встать и уйти, бросить его как собаку в этой беседке, сказать, что не будет ему никакого прощения, что пусть вина раздавит его, сожрет целиком…

Но… рука сама потянулась к его голове, и я не заметила, как стала поглаживать его по темным с проседью кудрям:

— Тише… тише…

Видя его мучения, моя боль будто бы насытилась и отступила, отпуская сердце из волчьих когтей.

1982 Ксюша

— Бабуль… – я снова заглядываю ей в лицо, – ну ты хоть что-нибудь скажи.

И вид у нее… не то чтобы постаревший, а какой-то безразлично-уставший, что ли.

Мы сидим в аэропорту – ждем взлета, кресла почти такие же, как в нашем Минском аэропорту. Или во всех аэропортах эти кресла выжидательно-неудобные?