Книга Судьба играет в куклы, страница 194 – Наталия Лирон

Доктор Якуб прочит мне еще пару недель, но я точно знаю, что меньше.

Ксюшка, Ксюшенька, дорогая моя девочка. Отчего так случилось, что ты стала мне роднее дочки? Даже когда вышла замуж, переехала в Варшаву и стали видеться намного реже, мы писали длинные, уютные письма, рассказывая в них друг другу все на свете. И приезжали они с Вацлавом неизменно несколько раз в год. А в тот, когда Вася скоропостижно умер, я переехала к ним, в Польшу, а не к дочке в Москву, правда, настояла на том, чтобы поселиться отдельно, не мешать их семейству. Пришлось продать квартиру в Минске и тут купить.

Тогда мы с Анджеем и помирились по-настоящему. Нет-нет, ничего между нами не было и быть не могло, просто в тот год я поняла, что окончательно его простила и зла совсем не держу. Он мне стал родней по юности. И когда пять лет назад он умер, я оплакивала его искренне.

Генетический тест… Я сегодня разглядываю его вдоль и поперек. Знала моя девочка, что меня порадует. Ашкеназы и поляки с литовцами… твоя линия, твоя родня, Анджей, которая живет теперь в нашей девочке и в ее детях.

Интересно, когда она делала этот тест – каких результатов ждала? Конечно, своих, правильных, ведь у нее не было сомнений. Теперь и мои самые дальние и давние сомнения исчезли. Да я и так в глубине души знала, что мой ребенок может прийти в этот мир только из любви и света, а не насилия и тьмы.

Хоть и дышалось мне трудно – на сердце было легко. Осталось последнее. Последнее мое искупление, последний грех.

Я вернулась в палату и села за письмо.

«Дорогой Артем, пишет тебе Анна Федоровна, бабушка Ксюши Лавровой, конечно, ты меня помнишь. Единственное, чего я хочу, стоя на пороге вечности, это вымолить у тебя прощение, милый мой мальчик…»

Нет, писать не буду – мало ли, не дойдет, да и… трусливо это как-то. Позвоню.

Мобильники нынче – так удобно.

Ксюшка не знает, что я знаю его номер телефона.

1983 Анна

— Здрасьте, Анна Федоровна, – Темка заскочил на кухню, – я тут колбасы докторской отхватил, сегодня в перемену в универсам сбегал…

— Ты молодчина! – я смотрю на него внимательно.

Он очень изменился после Ханты-Мансийска, поживел, пободрел – будто и не было ничего.

Сердце сжалось от невероятного сочувствия. Трудно, господи, как трудно, но если этого не сделать – будет хуже. Ей будет хуже, да и ему в конце концов. Этот мальчик стоит бо́льшего, нежели ответственность с жалостью пополам, приправленная старой дружбой и поданная как любовь.

— Присядь, Тем, – я указываю ему на соседний стул, – присядь, дорогой. Разговор у нас будет трудный.

Он молча сел, присмирев, глядя на меня внимательно.

— Не могу не сказать, – начала я, – не мо-гу, поверь. Иначе будет хуже. Только обещай мне, прямо сейчас и поклянись – что ни при каких обстоятельствах институт ты не бросишь, глупостей не наделаешь и никак свою жизнь портить не станешь.

— Что случилось? – он прижал руку к груди.

— Обещай немедленно, – я смотрю на него внимательно и строго. – Дай свое мужское слово.

— Хорошо, даю, – он положил локти на стол, – обещаю.

— Ты человек чести, Артем, – спокойно говорю я, – поэтому я безоговорочно тебе верю, верю твоему слову. И знаю – не нарушишь, не подведешь. Я права?

— Да, – кажется, он даже чуть побледнел, ожидая, что я скажу.