Онлайн книга «Судьба играет в куклы»
|
Не поверишь – и обрадовалась, и испугалась. «Теперь он точно своих приведет, не простит». Сначала я думала назад повернуть, но… уж очень нужно было к дед Мирону дойти. Я припомнила – автомата при немце том не было, он не стрелял, убежал как есть, а значит, ежели встретимся мы, что он против моей винтовки? Задумалась – и будто снова увидела его глаза – черные, большие, и палец к губам: «Тс-с-с». Пожалел же он меня в хлеву. А я, гадина такая, выстрелила ему в спину. Как есть – в спину. И так стыдно стало, что провалиться бы мне на месте. Что было делать? И мама еще: «Стреляй, Нюта, стреляй!» Ниче. Ниче-ниче. Все правильно, фашистяка немытый, все одно – своих бы привел. Чего жалеть-то? Может, он меня просто снасильничать в том хлеву хотел? Хотя… ерунду говорю, ежели б хотел, то и сделал бы – там я безоружная была. Как же быть-то теперь? Я вскинула голову и пошла дальше, внимательно глядя по сторонам. Винтовку на всякий случай передвинула поближе, чтобы снять легко можно было. Дошла до того места, где упал он. Да, вижу, что лежал он тут какое-то время – края ямки больше припорошены, потом встал… Неровные следы тянулись в лес, вот кровавые капли, и вот… тут он упал, встал… А метров через пять – гляжу, серый куль под елкой валяется. Я бидон поставила, винтовку на изготовку вскинула, передернула затвор и подхожу к нему. Сама стараюсь внутри злости набраться: уж коли он в немецкой армии оказался – так нет ему ни пощады, ни прощения, пусть бы лучше убил меня в хлеву, а так – сам помирай, фашистяка проклятущий! Подошла – гляжу – он лежит на боку, не шевелится. «Помер уж, наверное». И как-то жалко мне стало, снова его глаза в темном хлеву вспомнились. Ничего плохого же он не сделал, промолчал все-таки, спас… а мог бы товарищу своему сказать, что тут я. И может, пришлось бы Варьке нас обеих с Люськой в холодных сенях держать. Подошла к нему, тычу прикладом: «Эй! Э-эй!» Он медленно ко мне голову поворачивает, смотрит, молчит. И я молчу – не знаю, что сказать. Так и глядим друг на друга. Потом он тихо по-немецки: «Застрели меня». Немецкий я тогда плохо знала, но слова поняла. Смотрю – он одной рукой за плечо держится, шинель серая уж кровью напиталась – вот, значит, куда я попала. На шаг назад отошла, винтовку подняла, прицелилась. Снова стараюсь разозлиться и… не получается. Пожалел же он тогда меня в хлеву. Глаза от слез щиплет. Я винтовку опустила – он и не дернулся, чтобы отобрать ее, а повторил: «Застрели меня». Да что ж ты делаешь-то со мной, гад! Застрелю, как есть застрелю фашиста! Уж и собралась с духом, чтобы на курок нажать… ан нет, не могу, и все тут – не слушаются руки. «Нет», – отвечаю ему и еще на шаг назад. Постояла, поглядела, потом махнула рукой, да и пошла дальше. Иду, а у самой мысли в голове крутятся: «Чего его стрелять, и так помрет». И снова жалость накатила вместе со злостью к себе – дался ж он тебе, а! Остановилась, потопталась на месте, не выдержала, вернулась – он там же и лежит. Точно помрет. Я перед ним бидон поставила: «Молоко. Пей. И уходи быстрее». Он головой слабо кивнул: «Спасибо». Ладно. Я снова пошла. Далеко ушла, с полкилометра, может, но снова остановилась. Хоть с молоком, хоть без, а все одно – ночь он точно не переживет. Или замерзнет насмерть, или волки кровь учуют, набегут, порвут – не велик выбор, так уж лучше застрелить его. |