Книга Несбывшаяся жизнь. Книга 2, страница 109 – Мария Метлицкая

— Коллега, вам это надо? Ну… – тянул он, отводя глаза. – Задержка умственного развития, эмоциональные отклонения, и так далее, уважаемый. Кстати, как у вас с семейной историей?

И доктор Будкевич вспомнил самоубийство матери.

Заключение заключением, безусловно, рекомендации и твердое понимание, как теперь жить.

— А жить, коллега, придется непросто…

— Имбецильность? – тихо переспросил Сан Саныч.

Профессор развел руками.

— Ну, это будет понятно лет с пяти. А потом, – он тяжело вздохнул, – какая разница, как это называется?

Но Сан Саныч настаивал на заключении.

— Как пожелаете, – и Лев Львович принялся что-то писать.

Когда Сан Саныч взял в руки бумагу, он окаменел.

«Предположительно олигофрения».

Профессор извинительно развел руками: дескать, сами настояли!

Все летело в тартарары. Прекрасная жизнь, большая любовь, горячие ночные объятия, нежность, слова… Работа, ожидание новой квартиры – все перечеркивалось одним словом: олигофрения.

Их дочь, их беленькая синеглазая Светочка, была олигофреном.

Она вряд ли сможет ходить, самостоятельно есть, читать книжки, учиться, общаться с людьми.

И доктор Будкевич начал пить. Сначала по вечерам и выходным, по чуть-чуть, понемножку. Пару рюмок водки или поднесенного кем-то коньяка. Потом больше, глубже, темнее. Начались запои.

Наташа постарела, помертвела, замолчала. Даже мужа не упрекала – ей было все равно. Жизнь не изменилась – жизнь просто закончилась.

Теща, Наташина мать, видя мучения дочери, а главное – безысходность, уговаривала ее отдать девочку в спецучереждение.

— Вы молодые, – монотонно повторяла теща, – еще родите. Здорового, а не придурка, на кой вам придурок?

Как это страшно звучало – спецучереждение!

И однажды, глядя на пьяного растерзанного мужа, на дочку, пускающую пузыри и не узнающую никого, она согласилась.

Поехали куда-то за город. Два часа в холодной электричке – название станции Наташа не помнила. Она вообще мало что понимала, всем руководила мать. Минут двадцать шли пешком. Пели птицы, зеленел и гудел лес, пахло нагретой травой и земляникой. Пробежали какие-то дети – громкие, радостные, здоровые.

И тут они увидели это самое спецучереждение: трехэтажный деревянный дом с решетками на окнах.

Зашли. Их провели в палату, где жили дети. Через минуту Наташа выскочила из палаты и бросилась на улицу. Сначала ее вырвало, просто вывернуло наизнанку. Потом она упала на землю и завыла. Страшно завыла, по-волчьи, так, что подоспевшая мать испугалась.

— Никогда, – рычала Наташа, – никогда, слышишь? Я тебя ненавижу!

Потом она встала, спокойно отряхнула платье и колени, вытряхнула из туфель набившийся песок и пошла к электричке.

Мать догнала ее, громко кричала, просила прощения, но дочь не реагировала.

Через несколько лет Наташа простила мать. Наконец-то допустила до дома.

Та, обычно громкая и раскатистая, зашла бочком: тихая, прибитая, с нервно дрожащими в неестественной улыбке губами.

Наташа кормила дочку. Девочка была прехорошенькой.

Доктора Будкевича, подававшего большие надежды и превратившегося в заядлого пьяницу, с работы уволили. Помня его талант, уволили не по статье, благородно предложили написать заявление. Он написал. А как жить дальше, не знал. Не понимал.

Напиться и броситься в реку, как когда-то сделала его несчастная мать? А что, выход. Но как он оставит Наташу? И дочку, такую хорошенькую, такую беспомощную? Ну нет, не пойдет. Так он не сделает.