Онлайн книга «Несбывшаяся жизнь. Книга 1»
|
Он дернулся, пытаясь стряхнуть наваждение, крепко сжал кулаки, чтобы угомонить жгучее острое желание, но сердце стучало как бешеное. «Ну что, довыпендривался, идиот?» Лешка крепко зажмурил глаза. Чувствовать ее близко, ощущать ее тепло, ее запах, ее всю – было невыносимо. Встать и… сесть в кресло. Или лечь на дочкин диван, не расстилая, поверху, накрыться чем-нибудь из своего тряпья и уснуть. В эту минуту Лиза неожиданно повернулась к нему. В ту же секунду, не давая времени на раздумья, повернулся и он. Они столкнулись взглядами. Она жалко и беспомощно улыбнулась, но на улыбку он не ответил, а просто сжал ее, крепко и сильно – так, что она застонала. А дальше все пошло своим чередом, без разговоров и выяснений… И он снова чувствовал себя счастливым. Самым счастливым на свете. Какая же все ерунда!.. * * * Тридцать первого, накануне праздника, напряженность заметно спала. Вместе крутились на маленькой кухне, все были заняты делом, и Лиза подумала, что все, может быть, еще и получится, и сложится, и будет семья. И он снова был тем самым Лешкой – умелым и ловким. Он лихо чистил привезенную домашнюю утку – темно-желтую от жира, с неожиданно пухлыми ножками и крупной мясистой грудкой, умело резал овощи на салат, ловко разделывал селедку. И его крупные красноватые рабочие руки мелькали то с ножом, то с противнем, то с миской. Под охи и оправдания смущенной Марии он начисто отмыл старую, давно заброшенную утятницу и уложил туда утку. Лешка ровной лентой срезал картофельную кожуру и все сетовал: — Эх, не догадался привезти свою, собственную. Удобренную не химией, а, простите, родным и безопасным коровьим дерьмом, то есть навозом. Картохи полно, потому что садили три сорта. Синеглазку, белейшую и рассыпчатую, – для отварной. Снегирь – это для жарехи, в смысле, на жареную… И еще одну – черт, забыл, голландская… Ну, это маманя, не я… Магазинная картошка, как всегда, была мокрой, полугнилой, с мертвецкими пятнами. Из трехкилограммового коричневого крафт-мешка еле набрали килограмм. Да и с тестом Лешка обращался умело, чем поверг охающую Марию в окончательный шок. — Да мамке помогал. Она лепит, а я рядом кручусь. Ну когда мальцом был… – густо покраснев, добавил он. Мария кидала взгляды на дочь – спокойную и расслабленную, почти бездельничающую. Так, яблочко в салат почистить, морковку натереть для селедочной шубы. Лиза неспешно пила чай и поглядывала в окно, посмеиваясь над разговорившимся и осмелевшим кавалером. Анюта забегала в кухню, что-то хватала, огрызалась на Лизины замечания, совала нос в кастрюли и миски и снова убегала к себе. К шести вечера основные работы закончились. Вовсю пахло тушеной уткой, тестом, и все разошлись по комнатам передохнуть. За окном стояли густые декабрьские сумраки, подсвеченные неяркими фонарями и вспыхивающими огнями новогодних гирлянд. Они лежали обнявшись, и Лизе опять казалось, что да – все возможно, и со всем можно примириться, привыкнуть, потому что есть главное: мужчина. Защитник, заступник, печальник[8] – как говорили в старину. Как Лизе нравилось это слово и сколько за ним стояло! А на остальное плевать. Просто она устала, очень устала за все отвечать и хочет, чтобы кто-то взял все на себя. Прикрыл, пожалел, сказал, что все решит и все будет хорошо, и она наконец почувствует себя женщиной. Потому что устала быть сильной – и в детстве, и с Дымчиком, и с Марией, и с дочкой… |