Книга Развод по правилам и без, страница 15 – Лана Ривера

И я не знаю, что страшнее.

--

У офиса Натальи я долго стою перед дверью. Рука на ручке — и она дрожит. Вероника стоит рядом, не торопит. Я смотрю на вывеску и чувствую, как в груди колотится сердце — гулко, тяжело. Война уже началась. Не завтра, не через час. Прямо сейчас, в эту секунду, когда Алина уже думает о том, что уйдёт. Когда Никита ждёт меня завтра, чтобы добить. Когда Коля уже вложил в голову дочери мысль о том, что я не справляюсь.

— Входи, — говорит она тихо.

Я открываю дверь.

Кабинет маленький, светлый. За столом — женщина лет сорока, с короткой стрижкой, в очках. Она смотрит на меня поверх компьютера, и в этом взгляде — ни сочувствия, ни жалости. Только деловая внимательность. Я сажусь, и она протягивает мне руку.

— Анна? Наталья. Очень приятно. — Она улыбается — коротко, профессионально. — Вероника мне всё объяснила. Давайте сразу к делу.

Я киваю, и она разворачивает к монитору экран. Печатает что-то, потом поднимает взгляд.

— Николай сегодня утром подал электронный иск в суд, — Наталья переводит взгляд на меня. — Я сразу подняла его требования через систему, поскольку в деле фигурирует несовершеннолетний ребёнок. У меня есть текст иска. Я могу показать вам, что он зафиксировал.

Эти слова — напечатанные, безличные, официальные — выжигаются на сетчатке:

«Раздел имущества: оставить за сторонами...»

«Алименты: взыскать с Анны Сергеевны Зотовой...»

И дальше — строки, которые я читаю дважды, потому что отказываюсь верить глазам.

«Место жительства несовершеннолетней А. Н. Зотовой определить с отцом, Николаем Владимировичем Зотовым...»

Я смотрю на этот ровный шрифт. Внутри, там, где была тяжесть, теперь пустота. Это не его слова. Это не «потом решим». Это система. Государство. Бумага, которая всё решает за меня.

— Он уже подал это, — говорю я, и мой голос — чужой, тонкий. — Он не шутил.

— Нет, — говорит Наталья. — Он не шутит. Но это не окончательное решение, Анна. Вы можете оспаривать.

— Я знаю, — говорю я, и губы мои — сухие, словно песок. — Я знаю. Я просто... мне нужно переварить.

Она кивает и убирает экран. Потом открывает папку, достаёт какие-то бумаги, начинает объяснять процедуру, сроки, что нужно собрать. Я слушаю и киваю, и записываю в телефон, хотя слова — в одно ухо, в другое. В голове — одна и та же строка: «...определить с отцом», и голос Алины: «Я хочу забрать свои вещи».

Я выхожу из кабинета через час. Вероника ждёт в коридоре — сидит на стуле, смотрит в телефон, и встаёт, когда меня видит.

— Ну что?

Я смотрю на неё, и хочу сказать, что всё не так страшно. Что Наталья сказала, что у меня есть шансы. Что я соберу документы и буду бороться. Но вместо этого я говорю:

— Он уже подал иск. Там написано, что Алина остаётся с ним.

Вероника смотрит на меня, её лицо на секунду меняется, отражая страх, который она пытается скрыть.

— Я в порядке, — говорю я. — Я просто... сейчас я в порядке. Потому что если я сейчас расклеюсь, то не смогу идти дальше.

В машине я сжимаю телефон в руке. Пальцы дрожат — мельче, слабее, но дрожат. У меня есть всего час до встречи с дочерью. У меня есть завтра, когда я приду к Никите и услышу приговор. У меня есть послезавтра, когда всё это станет ещё реальнее.

Но глядя на серое небо, которое наконец-то начинает светлеть, я понимаю: у меня нет этого часа. Обратного пути нет. Всё началось, когда Коля позвонил Алине. Когда Никита написал «без опозданий». Позади — только пустота, которую я сама же и создала, и у меня нет выбора, кроме как идти вперёд. Каждая минута, каждое слово, каждый шаг — теперь они должны быть правильными. Потому что если я ошибусь — я потеряю всё.