Книга Развод по правилам и без, страница 23 – Лана Ривера

— Анна. — Он кивает и отступает в сторону. — Проходите.

Квартира встречает меня высотой.

Потолки — не меньше трёх семидесяти. Окна от пола до потолка, три штуки в гостиной, смотрят на двор с клёнами. Паркет — дореволюционный, дубовый, с рисунком «в ёлочку», местами вздувшийся, но живой. Лепнина на потолке сохранилась почти полностью: карниз, розетка под люстру, простые прямые линии без барокковых излишеств.

Я стою в дверях гостиной и не говорю ничего. Мои шаги отдаются гулким, пустым эхом в абсолютно голых комнатах.

— Ну? — спрашивает Александр. В его голосе — ирония, лёгкая, ненавязчивая. — Вы говорили, что можете представить, не видя.

— Представить — одно. — Я прохожу вглубь, останавливаюсь посередине, оглядываюсь. Мой собственный голос кажется непривычно громким, разбиваясь о неоклеенные стены. — Это совсем другое.

— Это плохо?

— Это лучше.

Я хожу по квартире медленно. Александр идёт рядом, но не торопит — просто открывает двери и молчит, давая мне смотреть. Кабинет — небольшой, с одним окном во двор, с встроенными полками, которые кто-то снёс в девяностые и оставил только следы на стенах. Звук наших шагов разносится по пустому пространству, подчёркивая масштабы жилья. Спальня — узкая, но с окном на юг, утреннее солнце будет заходить сюда в полную силу.

Кухня — старая, убитая, с трубами советского вида и плиткой цвета «кто-то был оптимистом в восьмидесятых». Однако посреди этого тотального строительного разгрома, прямо на покрытом густым слоем вековой пыли подоконнике, вызывающе блестит новенькая, дорогая капсульная кофемашина — безупречный хромированный куб, выглядящий здесь как деталь космического корабля. И очень напоминающий своего хозяина — такой же автономный, чужеродный и отлично знающий свою цену среди чужих руин.

— Кухню придётся делать заново, — говорю я.

— Я понимаю.

— Несущие стены я пока не трогаю — нужна техническая документация по дому. — Я записываю что-то на телефоне. — Паркет можно сохранить частично. Под гостиную — точно. В спальне, скорее всего, придётся менять.

— Вы говорите так, будто уже приняли решение.

Я поднимаю взгляд. Он стоит в дверях кухни и смотрит на меня с тем же выражением, что в студии, — спокойным, внимательным. Никакого снисхождения.

— Профессиональная деформация, — говорю я. — Извините.

— Не надо извиняться. — Он отходит к окну, смотрит во двор. — Я просто интересуюсь: вы всегда так работаете? Или сегодня что-то особенное?

Я не знаю, что он имеет в виду. Спрашиваю:

— В каком смысле?

— В студии вы были... — он подбирает слово, — закрытой. Смотрели в пол. А здесь — другая.

Пауза. Я не ожидала этого наблюдения. Слишком точного для клиента, слишком прямого для первой встречи.

— Здесь — работа, — говорю я наконец. — Работа мне даётся проще, чем всё остальное.

Он смотрит на меня секунду. Потом кивает — коротко, будто принимает этот ответ без дальнейших вопросов.

— Кофе? — спрашивает он.

— Спасибо, нет. Мне нужно ещё замерить несколько вещей.

— Я принесу, пока вы меряете.

Он уходит на кухню, и через минуту пустые комнаты наполняет мерное, глуховатое гудение дорогой помпы, а следом — густой, пронзительный аромат хорошего эспрессо. Я достаю рулетку и начинаю промерять гостиную — длина, ширина, высота потолков, расстояние между окнами. Записываю в телефон. Фотографирую углы, плинтусы, розетки на стенах. Щелчки камеры звучат под потолком отчётливо и сухо.