Книга Отец (не) моей дочери, страница 69 – Елена Левашова

Лев хватает бумаги из ее рук и прилипает к ним взглядом. Там точно беременность… Тина не врет, а мне стоит вернуться на свою орбиту. Не подхожу я ему, мы птицы разного полета, другие… Да и Елизавета Тимофеевна питает ко мне неприкрытую ненависть.

Господи, как же мне больно… Кажется, внутри вырастает раскалённый камень. Он давит на грудь и притягивает к земле невидимой тяжестью. С трудом шевелю ногами, да и губами тоже… Будто примерзаю к полу.

— Лев, я пойду к себе, ты не против? Это ваше дело, не хочу быть свидетельницей разговоров, не предназначенных для меня, – выдавливаю чуть слышно.

— Ты никуда не пойдешь, Тери. Родная, послушай, – он подходит ближе и протягивает руку. Помогает мне спуститься с лестницы и вскидывает ладони, удерживая меня за плечи. – Я люблю тебя, Тери. Мне никто не нужен, кроме тебя, слышишь? Я буду заботиться о ребенке, если он есть, но никто и никогда не заставит меня жениться. Пожалуйста, помоги мне… Не уходи.

Его мольба совсем не тихая. Все в нем безмолвно кричит – пристальный взгляд, касания, сбившееся дыхание, горящая кожа, мышцы, скованные напряжением… Я чувствую его отчаяние и едва совладаю со своим. Не представляю, что делать? Устроить скандал, выгнать Тину?

— Левушка, что ты за цирк устроил? – не выдерживает его маман. – Эта женщина совсем тебе не подходит. Не спорю – хозяйка она хорошая, няня сносная, но в качестве спутницы жизни тебе нужна другая – умная, красивая, расчётливая. Хищница, одним словом.

— Я сам решу, кто мне нужен. Мама, Тина не любит меня. Не любит Дарину и никогда не полюбит. Тебя устраивает такая невестка? Когда ты будешь счастливой, мама? Что еще я должен сделать, чтобы вам угодить? Тебе и папе… Я всю жизнь жил по его указке. Дружил, с кем он хотел. Читал книги, что он мне приносил. Он всегда принимал решение за меня – куда идти учиться, каким спортом заниматься. Для чего вы меня родили, скажи? Ответь на этот вопрос?

Его прорывает, наконец… Господи, вот что в нем так долго сидело – детские травмы, неуверенность, застарелая обида.

— Лева, что ты такое говоришь? – каркает Елизавета Тимофеевна. – Как это для чего?

— Вам нельзя было рожать, мам. Это преступление, что вы меня родили. Вы же… Вы не можете любить – только воспитывать. А воспитывать детей не нужно, представляешь? Не нужно, – пылко произносит он. – Их надо любить. Поддерживать, направлять, любить, любить, любить… А я никогда не чувствовал себя нужным. Никогда, мам… Я ощущал себя куклой. Марионеткой, которую крутят в разные стороны. Объектом воспитания и вашей гордости. Вы никогда не видели во мне личность со всеми моими тараканами. Вы предпочитали не замечать их.

— Левушка, родной мой…

По лицу Елизаветы Тимофеевны струятся слезы. Я и свои с трудом удерживаю, они против воли льются из глаз и щиплют щеки. Сколько же в нем боли… И сколько смелости… Наверное, я никогда не смогла бы все это сказать своим.

Тина уныло вздыхает и прячет бумаги в сумку. Она не ожидала, что беседа свернет в другое русло. И мама Льва не ожидала, что мы станем невольными свидетельницами столь щепетильного разговора. Зря Лев не пустил меня в домик. Очень зря…

— Лев, прошу, отпусти меня в домик. Твоя мама не заслуживает публичных обвинений, – возвращаю его в реальность. – Я не собираюсь никуда уходить, но этот разговор не касается меня.