Книга Пепел золотой птицы, страница 151 – Анастасия Логинова

Тарнавский раскраснелся в гневе своем, и ей-богу Кошкин опасался, что сейчас он станет вызывать его на дуэль…

— Она моя жена – как мог я не быть ей помощником во всем?! И, разумеется, она делала это все не по своей воле – ее принуждали, как вы не поймете! Этот ее дядюшка и принуждал! Ради его бизнеса, ради того, чтоб сподручнее было вести дела с партнерами! Бог его знает как, но Татьяне всегда удавалось с ними сладить, даже если у самого Громова не выходило!.. – И уже тише, будто бы сдавшись, повторил: – Она моя жена… какой бы она ни была, я ее не оставлю…

Тем не менее Тарнавский, будто разом растеряв весь пыл, согласился впустить их в комнату для спиритических сеансов. А после и сам рассказал о соседствующей с ней «слуховой», снабженной столь мудреными механизмами, что Воробьев надолго в ней застрял, с любопытством разглядывая и передвигая рычаги.

— Все идеи всегда принадлежали ей, Татьяне, – рассказывал Тарнавский меланхолично наблюдая за сыщиками. – Она не знала, кажется, ни одной формулы или физического закона, но легко могла изобразить на листе бумаги, как, куда и в каком количестве должен поступать воздух, чтобы создавалась видимость призрачного сквозняка. Претворением ее идей в жизнь занимался я. Заказывал машины, когда у местных мастеров, когда выписывал из Европы – благо денег на то ее дядюшка не жалел.

— Игнат Громов тоже знал обо всем, вы уверены?

— Разумеется, – поморщился Тарнавский. Любое упоминание Громова было для него болезненным. – Это шло в пользу в первую очередь ему, я же сказал! И не редко он сам погружался во все детали: в сеансах не участвовал, но слышал и наблюдал со стороны. И, конечно, во всем содействовал моей жене.

— Подготовкой к последнему сеансу… тому, что был на именины Ольги Ивановны, занимался он или вы?

— Он, – Тарнавский со злостью сжал челюсти. – Ходил по двору, отдавал всем вокруг распоряжения, будто бы это его дом, а не мой. Требовалось много воды… уж не знаю, что именно задумала в тот раз Тата. Кажется, вызывала призрак утопленницы, оттого и вода, дождь в окно – все такое… право, я не вникал особенно.

— С водой помогал именно Игнат Громов? – еще раз, отдельно заострив внимание, спросил Кошкин.

И снова Тарнавский подтвердил.

А ведь Егорка когда-то обмолвился Кошкину, что мужской голос, отдававший в то утро распоряжения насчет воды, он слышал позже – ночью, в грозу, во время любовного свидания обладателя голоса с некой женщиной, утверждавшей, что «Тата ничего не расскажет, поскольку у нее самой рыльце в пуху».

Если Тарнавский сказал сейчас правду, то, очевидно, Егорка слышал именно Игната Громова.

Громов был женат, конечно, но, право, кого и когда это останавливало?..

А вот женщина, его любовница – кто она?

Прежде Кошкин полагал, что Татьяна Тарнавская той женщиной не может быть никак – ведь говорили о Тате, как о третьем лице. Однако теперь, зная, что было две Таты… Скверная ситуация. Скверная, прежде всего, для Тарнавского.

И разговор их, очевидно, касался не любовных утех или факта измены. Нет, оба они знали, кто настоящая дочь Ивана Громова; и оба имели основания опасаться, что та возьмет, да и заявит о своих правах. Громов опасался чуть больше – оно и понятно, но Тарнавская сумела его убедить, что племянница побоится заговорить.