Книга Пепел золотой птицы, страница 29 – Анастасия Логинова

Право, не Воробьев же, собственной персоной? Нет, верить в это Кошкин отказывался.

И не Сапожников. С невестой его, Оленькой, Кошкин и говорил-то лишь однажды, во время танца. Да, он улыбался ей, но улыбка та была столь натянутой, что лишь полный дурак мог разглядеть за этим флирт.

Зато – Кошкин досадливо поморщился – со стороны его tête-à-tête с Настасьей Громовой, наверное, можно было принять за флирт. Да и супруг ее ему как раз показался ревнивцем.

Так неужто записку передал Петр Громов?..

Перебрав в памяти события прошлого вечера, Кошкин сообразил, что и Анатоль Тарнавский не раз смотрел на него косо и недобро – покуда его супруга Татьяна расхваливала Кошкина на все лады. Выходит, что и Тарнавский мог.

А если ж выдумывать совершенно дурацкие версии, то и Алексей Громов, весь вечер поглядывающий на Сашу Соболеву с известным интересом, мог бог знает что подумать, после их длительного разговора на балконе. Кошкину младший Громов вовсе не казался безумцем – однако опыт в полиции подсказывал, что и эту версию нельзя отметать.

В любом случае, записка с угрозой не сказать, чтобы сильно взволновала Кошкина. Во-первых, автор ее мог быть просто-напросто пьян – а спьяну каких-только глупостей ни наговоришь да ни сделаешь. А во-вторых, Кошкин и без угроз совершенно точно не собирался продолжать знакомство ни с одной из видимых им вчера дам. Даже с Соболевой не собирался.

— Степан Егорыч! – услышал Кошкин звонкий женский голос.

А после и увидел, что вдоль отвесного склона горы прямо к нему идет, улыбаясь, покачивая бедрами и держа плетеное лукошко на сгибе локтя – никто иной как Настасья Кирилловна.

Хоть бегством спасайся, ей-богу…

Супруга Петра Громова одета была нынче не как барыня: в самое простое платье, с соломенной шляпкой на голове, приколотой к незамысловатой прическе, и с наброшенным на плечи цветастым платком. В лукошко она собирала чернику и сходу, без предложений, насыпала Кошкину полную ладонь спелых ягод.

— А я вас, Степан Егорыч, издали увидала – ажно испугалась!

— Отчего же? – удивился Кошкин.

— Ну так… – она странно улыбнулась, – вы-то приезжий, не знаете, а на этой самой горе иной раз призрака видят – богатыря. Вот точно так, как вы стоит с конем и смотрит с высоты на город. Охраняет. В кольчуге только.

Кошкин покивал. Счел нужным поправить:

— Это не конь, это кобылица, Яра.

— Из конюшен графских? Красивая! Как здоровье Платона Алексеевича?

— Лучше, чем вчера, – неоправданно бодро отозвался Кошкин.

— Ну и слава богу!

Громова ласково погладила лошадь по морде, а после попыталась и ее накормить черникой. Рассмеялась, когда Яра взяла мягкими губами гроздь ягод с ее ладони.

— А я с кладбища иду, – сообщила вдруг она. – Видите церква деревянная? Это кладбищенская. Вы полсотни шагов всего не дошли до оградки. Сестрица у меня там родная, к ней ходила.

Кошкин чуть не поперхнулся черникой, которой она угостила – а Настасья снова рассмеялась:

— Да вы что! Ягода-то не оттуда! Ешьте на здоровье!

Беседовать с Настасьей Кирилловной было легко, разговор лился сам. Кошкин, вероятно, так и задержался бы с ней – да хорошо помнил о ее муже-ревнивце. Даже если и не Петр Громов передал записку, лишний раз компрометировать чужую жену совершенно не за чем.

— Вы уж простите, Настасья Кирилловна, мне давно пора возвращаться – Его сиятельству обещал, – решительно попрощался он.