Книга Пепел золотой птицы, страница 85 – Анастасия Логинова

Сапожников и в карты, помнится, любил переброситься, и женским вниманием никогда не был обделен, и друзей-товарищей у него было полно. При этом всем Сапожников умудрялся весьма неплохо – а порой даже отлично – успевать по учебе. За что уважение Воробьева и заслужил. Вышло так, что Кирилл Андреевич покинул стены alma mater на несколько лет раньше: Сапожникову то ли удачливость его изменила, да он не сумел выдержать каких-то экзаменов и остался доучиваться; то ли просто не хватило средств – семья была крайне небогата. Ну а после учебы им удалось увидеться еще раз или два – и на этом, пожалуй, все.

Потому письмо от Сапожникова Кирилла Андреевича озадачило. А вкупе с нелепым его предположением, будто Кошкин может «отвязаться», ежели ему предложить денег – и вовсе закрались весьма нерадужные подозрения относительно университетского товарища…

И, надо сказать, подозрения до сих пор не отпустили, хоть Кирилл Андреевич и постарался скрыть их от Сашеньки.

Негоже, чтобы она винила во всех бедах Сапожникова, и вдруг доверилась бы Тарнавским, у которых гостит. И того пуще – их родственнику, который вздумал помогать Сашеньки с расследованием. Как она назвала его, Алексей Игнатьевич?! Она упомянула это имя всего разок, но до того смущенно отвела при этом взгляд, что Воробьев тотчас записал этого Алексея Игнатьевича во враги!

Хватало ему и Кошкина – а тут еще некий Алексей Игнатьевич нашелся!

Это была просто ревность, конечно. Алексей Игнатьевич, вероятно, ничего дурного не сделал и вообще неплохой парень, раз в самом деле помог Сашеньке. Нужно было просто чем-то занять себя, чтобы прекратить терзаться.

Но, как нарочно, Кирилл Андреевич не мог выдумать чем.

Сапожников его злил, и возвращаться в компанию не хотелось. Взять книгу и увлечься чем-то посторонним казалось сейчас почти кощунственным! А обе записки, переданные Сашенькой, уже были изучены вдоль и поперек. Кирилл Андреевич прочел их раз сотню, не меньше. Уже и бумага на просвет была рассмотрена, и буквы да наклон почерка изучены под увеличительным стеклом. Воробьев даже пробовал нагревать лист над свечкою, надеясь увидеть некое тайное послание, сделанное невидимыми чернилами. А вдруг? Но ничего не добился, кроме того, что подпалил уголок письма…

Кирилл Андреевич сразу обратил внимание, правда, что бумага, на которой написана вторая записка, «от друга», как будто очень похожа на казенную, какую предоставляли им в университете для личных заметок.

По бумаге, коей пользуется лицо, ведь все на свете можно узнать о ее владельце! У простых ученических тетрадок и то разлиновка по каждому предмету да для каждого года обучения – своя. Однажды в юности, еще учась в гимназии, Кирилл Андреевич чудесно провел летние каникулы, подсчитывая сколько всего существует разлиновок. Насчитал сорок шесть! Ох, золотые были времена… Не только в разлиновке, но и в сортах бумаги разнообразие было огромное. Имелась гербовая бумага для оформления всевозможных договоров да сделок. Имелась комментарая, на которой напечатано множество дорогих книжных изданий. Имелась высокосортная веленевая бумага, конечно же. Ватманская, слоновая, китайская – для художников. Да всех не упомнить! Это не считая самой дешевой писчей, разумеется.

И, что важнее всего, любой завод, любая фабрика желали обособиться от конкурентов, ставя на свою бумагу особенную личную филигрань. И разумеется, бумага, которая использовалась университетами, тоже имела таковой отличительный знак.