Книга Тайна Папы О, страница 67 – Сания Шавалиева

И тут Анна сбилась.

Всего на миг. На какую-то жалкую долю секунды.

Она замолчала, будто кто-то невидимый взял и выдернул из нее все слова. Глаза ее расширились, лицо побледнело, и весь этот театральный надрыв вдруг стал настоящим.

Папа О это заметил.

До этого он еще мог делать вид, что ему плевать. Что он просто устал, болит голова, возраст, нервы, погода, проклятая духота в зале — да что угодно. Люди вообще мастера придумывать себе объяснения, лишь бы не смотреть правде в глаза.

Но Анна смотрела на первый ряд.

Папа О проследил за её взглядом.

Лица мужчины он не видел. Только затылок. Обычный, в общем-то, затылок. Темные волосы, линия шеи, плечи в дорогом пиджаке. Ничего такого, за что можно было бы зацепиться спокойному человеку.

Но Папа О в этот момент уже был весь на нервах.

Он узнал этого человека.

Или решил, что узнал.

А иногда между первым и вторым разницы почти нет. Особенно если ты сам до смерти боишься, что первое окажется правдой.

— Я буду ждать вас в машине, — сказал он, наклонившись к Маме О.

— Что? Сейчас?

— Нет. Вы спокойно досмотрите.

Голос у него был глухой, злой. Не на нее злой — на себя. На зал, на Анну, на этот проклятый затылок в первом ряду. На память, которая, как назло, всегда вылезает не вовремя.

Мама О хотела что-то сказать, но он уже поднялся, на выходе придержал за собой дверь.

Вот и отлично! Кажется, даже стало больше воздуха.

Прислушался.

Анна снова говорила. Слова вернулись к ней, голос тоже. Зал, может, и не понял ничего. Подумаешь, актриса выдержала паузу. Талантливая женщина, ничего не скажешь.

Папа О вышел из театра и только тогда позволил себе выдохнуть. Ночной воздух ударил в лицо холодом, запахом пыльной листвы тополей и ясеней. Приятного мало, но после душного зала — почти благодать.

Он спустился по ступеням, сунул руки в карманы и пошел к машине.

— Старый дурак, — пробормотал он себе под нос. — Нервный, впечатлительный старый дурак.

Звучало убедительно.

Он повторил это еще раз. Потом еще. Ругал себя за мнительность, за усталость, за то, что позволил какому-то затылку выбить себя из колеи.

Но чем ближе он подходил к машине, тем яснее понимал: сам себе он не верит.

Потому что память — штука мерзкая. Она может годами молчать, лежать где-то на дне, покрываться пылью, делать вид, что исчезла. А потом ты видишь линию чужой шеи, наклон головы, небрежное движение плеча — и все. Здравствуйте, приехали. Получите назад то, что так старательно хоронилось.

Папа О остановился у машины, выскочил водитель, открыл дверь.

Сесть в машину Папа О не торопился. Стоял и смотрел на собственное отражение в темном стекле.

Лицо у него было паршивое.

— Не может быть, — сказал он тихо. И тут же, еще тише. — Только не он.

Руки тряслись.

Он выругался сквозь зубы, наконец сел внутрь. В салоне пахло конфетами, духами Мамы О. Обычно этот запах его успокаивал. Сейчас не помогло.

Папа О откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

В темноте перед ним снова возник затылок.

Вот ведь дрянь какая.

Он открыл глаза и посмотрел на театр. Свет в высоких окнах был теплым, почти медовым.

Хорошее место. Чтобы встретить призрак.

Папа О потер лицо ладонями.

Нет. Он устал. Последние недели и так выдались… не лучшими. А когда человек устал, ему везде мерещится всякая дрянь. В тенях — знакомые силуэты, в чужих голосах — старые интонации, в случайном затылке — тот, кого быть не должно.