Книга Сто мелодий из бутылки, страница 110 – Сания Шавалиева

Рядом бухнулась баба Нюра. Ася спросила про её свадебное платье. Та удивилась и пустилась в долгие воспоминания о годах войны, о трудностях того времени. Закончила неожиданно:

— Засрали вам мозги Снежными королевами. Не было никакой свадьбы.

— У вас же сын? Как же сын без свадьбы-то?

— Ага. Сказки, значит, любишь? – Баба Нюра брюзгливо вытянула нижнюю губу, потом огляделась, убедившись, что никто не подслушивает и не подглядывает, зашептала Асе в ухо: – От хозяйки Медной горы! – Улыбнулась, показав оставшиеся у неё зубы; на сером лице, пропитанном насквозь угольной пылью, обозначились глубокие морщины. После взрыва на шахте, как клеймо, под кожей осталась мелкая голубоватая россыпь точек, ровно по кругу, до границ платка. Баба Нюра по поводу татуированного лица не особо переживала, радовалась, что осталась жива.

Асе доверчивый шёпот соседки польстил, почтительно потянулась слушать.

— Сын от неё, подарок, – добавила она. – Я ж после войны в шахте работала упырихой.

— Кем? – не поняла Ася.

— Проходчиком. Так кайлом намашешься, аж жопень говно не держит. Однажды вылазим вот, а в коптёрке новый мутнозвон.

— Какой мутнозвон?

— Не перебивай! – прикрикнула баба Нюра. Мутнозвон – это диспетчер, старый обнулился, ну то есть погиб в шахте. Ну стоит он, то есть она – хозяйка Медной горы, – молодая, белозубая, голубой воротничок в спецовке блескучий, как сто глаз алмазов в породе. Канарейка поёт, душу выкладывает.

— Какая канарейка? – окончательно запуталась Ася.

— Канарейка? Ах, канарейка! – выплыла из воспоминаний баба Нюра, – Птаха жёлтая такая. Всегда таскалась с ней под землю. Газ чует – подыхает, ну, значит, предупреждает нас, спасает.

— А дальше что?

— Что дальше? Помылась я от угольной пыли, а отмыться от неё невозможно, сквозь кожу лезет, значит, причесалась и говорю хозяйке Медной горы: подари, мол, ребёнка.

— Подарила? – с недоверием спросила Ася.

— Ага. Сынок у меня шибко крут. В Горьком работает начальником.

— Каким начальником?

— Хто ж его знает каким?

— А вы ещё встречались с хозяйкой? – заёрзала Ася по скамейке, оглянулась, вдруг и ей хозяйка Медной горы поможет.

— Да ещё пару раз, потом уехал… уехала. Так всю жизь энта сказка по памяти маршает.

— Где же взять платье? – загрустила Ася.

— Что это ты?..

— Спектакль хочу поставить.

— Вчерась Светка из двенадцатого дома дочку згинула (выдала замуж), но она платье не даст, ещё та жила. Ещё в прошлом году два рубля скрягила (заняла без возврата), до сих пор наш дом стороной ходит.

Возле них остановилась Ираида Владимировна, ухнула на скамейку авоську с тетрадями, посмотрела на свой четвёртый этаж, вздохнула, будто предстояло взбираться на Останкинскую башню.

— Здравствуйте, – громко сказала Ираида Владимировна.

Ася подскочила уступить место.

— А-а-а! Ираида Владимировна, здрасти. – Баба Нюра дунула на скамейку, широкой ладонью протёрла доски от снега. – Садитесь, в ногах правды нет. Как вы?

— Да вот, глину месим, – с трудом усаживаясь, пошутила учительница, кивнула на Асю. – Пытаемся слепить шедевры.

Ася покраснела.

— И чё? Получается? Дурное поколение растёт, дурочки-снегурочки, не то что мы, кувалдой не перешибёшь. – В голосе бабы Нюры проскользнуло пренебрежение. Выждала идеально отмеренную паузу, показала на Асю: – Вот глянь на неё – ни рожи, ни кожи, хвост от домашней скотины.