Книга Сто мелодий из бутылки, страница 137 – Сания Шавалиева

— Я знаю, – говорил Муслим, наливая Кариму коньяка в широкий фужер, – как минимум бутылки три осталось.

Карим не верил, пьяно таращил глаза, заплетающимся языком возражал:

— Вы ж тогда говорили, что была бутылка, а теперь говорите – пять. Чёт не вяжется.

— Да всё вяжется. Вот вспомни, куда он после тюрьмы сразу направился?

— Откуда я вспомню, если я не знал.

— К старшей сестре, на Урал. Там припрятал. Точно тебе говорю.

— Ну припрятал, а теперь что? Привёз же. – Пытаясь справится с опьянением, которое мешало думать, Карим мотал головой, тряс руками.

— Да не всё привёз. Точно тебе говорю. Я тут покумекал, сложил все за и против, у него как минимум должно остаться ещё две бутылки. Ты меня понял?

Но Карим не понял, он уже спал.

А Муслим вовсе потерял сон, отслеживал каждый шаг Гажимжяна-усто. Когда тот собрался в Татарстан к родным, Муслим двинулся следом, естественно прихватив с собой подручного Карима.

— Ну Муслим-абый, – хныкал Карим, собирая манатки в сумку, – что вам, денег мало? Вон у вас четыре торговых центра, пятый строите.

— При чём здесь деньги, хочешь, я эти бутылки отдам тебе?

— Хочу, – напрягся Карим.

— Мне легче тебя пристрелить, – злорадно улыбнулся Муслим. Ему нравились жадные люди, такими легко управлять, одновременно он их ненавидел, вспоминая тестя. – А то будешь живым укором, как этот усто.

— Лучше его пристрелите, а золото – мне.

— Посмотрим, – уклончиво пообещал Муслим.

Июль, 2008

Ася, заметив дядю, тронулась ему навстречу.

— Такси нет, – ещё издалека предупредил дядя Гена, – не хотят сюда ехать.

Нещадно гремя ставнями, в окно выглянула Гульназ.

— Заходите, чай заварила с чабрецом.

Натужно фырча, проехал КамАЗ, оставил запахпыли, смятой травы. Дядя Гена остановил вторую машину, попытался договориться с водителем, тот обещал забрать на обратном пути, но когда точно, не сказал.

— Собака сдохла, – сразу с порога огорошила Гульназ.

«Могла бы и подождать, пока уедем», – подумала Ася, но ничего не сказала.

— Надо бы похоронить, – наливала Гульназ чай в стаканы.

— Вы хороните собак? – удивился дядя Гена и добавил матерное слово.

— Конечно! Как полагается, в гробу, с музыкой. Памятник ставим, – серьёзно ответила Гульназ.

Дядя Гена поверил.

— Я не буду чай. Мне домой надо.

— Зачем тебе домой? – Тяжело устроилась на табурете Гульназ. – Оставайся. Я тебя любить буду, мыть в бане буду, ласкать буду. Чувствую я, что тебе там плохо. Очень плохо.

— С чего вдруг? – раздухарился дядя Гена. – У меня две жены, одна любовница.

— Да хоть сто. Если бы хоть одна любила, ты бы на меня шибко не реагировал, а то ведь ненасытность твоя со всех дыр плещет. А я доброго и достойного в самокруточку скручу, с наслаждением выкурю. Нам с тобой весело будет, наша жизнь так наполнена воспоминаниями – до смерти болтовни хватит. Говорить буду, слушать буду. Оставайся!

— Пустой это разговор. Ась, давай собирайся.

— Чего мне собираться, я готова, – вскочила Ася.

— Э, нет, – властно протянула Гульназ. – Вы за мой хлеб-соль отблагодарить должны, не по-христиански как-то получается. Давайте сходим на кладбище, закопаем тело, молитву прочитаем.

Дядя Гена посмотрел на больные ноги Гульназ: на таких не дойдёт, а если и дойдёт, то к вечеру.

— У меня тележка есть. Вы меня на тележку посадите, и мы поедем, – серьёзно сказала Гульназ.