Книга Пчела в цвете граната, страница 37 – Сания Шавалиева

Тёти Ани он не боялся, с ней он справится в два счёта, главное – прописаться.

— Мы вот стенку купили, – указывала тётя Аня на коричневые шкафы и полки, а сама подмигивала Юле. – Доченька, достань сервиз. Угостим из него чаем. Может, кофе?

— Боже упаси! – вскидывает руки Павлуша. – Маменьке вредно, у неё давленьице, восемьдесят два на сто двенадцать. Правда, маменька?

Маменька кладёт ладонь на лоб Павлуши, ласково проводит по щеке, до плеча, шлёпает по спине.

Павлуша моргает, мурчит от дефицитной ласки, пытается унять подступившую слезу:

— Маменька, может, пойдём?

Юля вскакивает, сияет.

— Как? Прямо сейчас? – удивляется маменька и треплет сыночка за макушку.

Юля уже торопливо собирает гостевую тарелку с печеньем обратно в марлю:

— Пожалуйста, не забудьте.

— Ну, раз вы не хотите, то мы заберём. Правда, Павлушенька? Нам завтра некогда будет управлять кухней. Павлуша отпросился с работы, поедем завтра в больницу, что-то у меня в последнее время часто мигрень.

Асе было тяжело видеть, как тётя Аня щебечет, словно пытается сбыть залежалый товар, Юля приходит с чайником, отмалчивается, убегает с грязными чашками, долго шумит вода, гремит посуда, за это время можно перемыть всю посуду сто раз. Возвращается. Видно, что каждая проведённая минута в этом обществе ей невыносима. Несчастные мысли ложатся на её лицо глубокими серыми складками, и надо собраться с силами, чтобы не нахамить.

Павлуша сидит на диване развалившись, примечает хрупкие девичьи плечи, плоский зад. «Ох, не нравимся мы ей! Ох, не нравимся. Но ничё, зубками скрипит, но терпит! Могла бы в первую секунду обматерить. Один раз уже такое было, через полчаса попёрли. Ох, маменька и орала, судом грозила. А эта ничё – интеллигентно так сносит. Надо бы её в кино пригласить. Стихи почитать. – В его голове туманом выплывают строки Пастернака: „Свеча горела на столе…“ – Что там дальше? Забыл! Эх, Пастернаку можно было и попроще загнуть. Надо вспомнить. Девица оценит, стало быть, надо найти время вспомнить. Может, на карусели позвать? Интересно, что лучше подарить: конфеты или цветы? А если вместе? Дорого. Маменька узнает, опять театр с „больной головой“ устроит. Эх, маменька, маменька, что вы со мной делаете? Смотрю и оцениваю девицу, как на работорговом рынке».

Часа через два они всё-таки ушли. Приближался вечер, а это значит, надо торопиться на работу. Обычно вечером в воскресенье люди отдыхают, а Ася впервые идёт в ночную смену.

Ася шагает по длинному тоннелю, белый кафель на стенах, по водоотводам шуршит вода, её подгоняет подвижный вихрь сквозняка. Ася двигается медленно, долго. Осторожно наступает на тяжёлые металлические поддоны. Они выставлены над вечной лужей от подземных вод. Едва нога касается рифлёного рисунка, как неровный поддон тут же начинает покачиваться, грохотать и греметь. Ася растворяется в этом грохоте, он перекрывает тревогу первой ночной смены. Уходит. Как ребёнок, чувствует, что недоиграла, возвращается. Поочерёдно переступает на разные края.

Когда Ася наступает на поддоны, каждый брякает с особой, уникальной интонацией. Левый угол – трам-бам-бам, правый – барам-барм-трим, середина – бух! Если иметь идеальный слух, можно сложить «мелодию поддона». У Аси что-то со слухом: идеально слышит чужую фальшь, при этом сама чудовищно неточна в нотах. Более-менее вытягивает единственную народную песню «Миленький ты мой…», и то если никто не слышит.