Книга Призраки старого кладбища, страница 28 – Дария Каравацкая, Эл Моргот, Ася Василевская, и др.

Женщины затихли также резко, как и завопили. Только Олеся все хныкала и хныкала, сколько ни укачивала ее Ганзя. Ева вглядывалась в лица людей, которых знала всю свою жизнь. Она и понимала их, и ненавидела. И все же ей было очень грустно, что никто, ни один живой человек не захотел ее спасти. Даже Богдан, милый Богдан, который клялся оберегать ее от всех бед, стоял, понурив голову, держа за руки двух своих сестер.

— Иди и плачь о нас, и молись о нас, и прости нам… – напевно начала баба Луца, но что именно им надо было прощать Ева не услышала. Раздалось лошадиное ржание.

По толпе пронесся удивленный шепот – последнего измученного коня продали несколько весен тому, не приживались эти животные в их болотистой местности. Поговаривали, что раньше умельцам удавалось приручить тарпанов^[27], однако годы неурожая заставляли все усерднее вырубать лес, а потому они ушли с этой земли. Пашня проходила на волах, и мужики порой ворчали, мол, на лошадях и быстрее, и удобнее, но изменить ничего не могли.

Да, ржание было удивительным. Но еще удивительнее был сам конь – высокий, Ева сроду таких высоких не видывала, и его наездник – ее отец и какой-то тюк, нет, человек, перевешенный поперек седла.

Ребятня радостно заорала, увидев новое животное: многие из них никогда не встречались с лошадьми. Мужчины подались вперед.

— Что случилось?

— Кто это, Кастусь?

— Чего вы так рано воротились?

Вопросы сыпались один за другим, а Ева смотрела на тюк, оказавшийся молодым мужчиной, и на капли крови, что растекались под ним на снегу. Капли были гораздо крупнее тех, что появились из-за ее царапины.

— Твой первый гость, Ева.

Она вздрогнула. Подняла голову.

— Он не жилец, – продолжил отец, – и потому ему самое место в твоем доме.

* * *

Ева разглядывала мужчину. Это занятие оказалось удивительно увлекательным, потому что он отличался от всех людей, которых она видела до этого. Волосы его были светлыми, даже светлее, чем у младенчиков, а еще немного вились у висков. Брови тоже были светлыми, как и ресницы, короткие и прямые. Бороды у него не было вовсе – а ведь все парни начинали отращивать ее еще с отрочества. Ходили со смешными усами и все ждали, когда же по праву смогут называться взрослыми. Нос его был тонок, с маленькой горбинкой, а губы наоборот – полными, несколько женскими. Губы периодически открывались, и тогда мужчина стонал. Ева подносила к его рту влажную тряпку, смачивала их, и мужчина замолкал. Губы были сухими, обветренными, а лоб – влажным. Ева носила со двора снег, оборачивала его полотенцем, и прикладывала к коже.

Мужчина был высок. Ноги его свешивались с лавки, и руки, и пальцы были длинными и очень светлыми. Еве было страшно к нему прикасаться. Несмотря на огромное кровавое пятно на его кожухе, который и на кожух-то не походил, так был красив и наряден, мужчина все равно выглядел чистым. Ева в жизни не сталкивалась с панами, но предполагала, что мужчина был именно из них. Что он делал в их лесах? Да еще в этой странной одежде?

Ладно кожух, тонкий, не подходящий для зимы, зачем-то выкрашенный в красный, но портки… Ева сроду не видывала таких узких порток! Они как-то удивительно непотребно обхватывали бедра и лодыжки пана. Неужели у них такое принято? Ева покраснела от стыда и за себя, так беззастенчиво разглядывающую чужака, и за него, ничего не понимающего в приличиях.