Книга Отморозок 10, страница 26 – Андрей Поповский

— Мотив у него тогда мог быть только один — Марина.

— Вот именно, — кивнул Вахо. — Если он думал, что это я ее убрал, тогда все сходится. Для влюбленного пацана — более чем. Такие в этом возрасте за бабу и не на такое идут.

Он пожевал губами и посмотрел в стол.

— Но тут есть одна вещь, которая мне не дает эту картину принять целиком.

— Какая?

— Он меня не добил. — Спокойно сказал Вахо. — Если допустить, что это он бил по мне через Виктора, через цех, через все остальное — у него ведь потом был шанс и на меня выйти. Хотя бы попробовать. Но он этого не сделал, а просто ушел в Москву.

Фрол не перебивал.

— И это не потому, что испугался… Значит, либо это вообще не он, либо в какой-то момент он понял, что бьет не в того, — тихо продолжил Вахо. — А если понял, значит, где-то по дороге вышел на Потапова, потому он за ним в Москву и пошел.

— Это уже похоже на рабочую версию, — осторожно заметил Фрол.

— Да, похоже, — согласился Вахо. — Но Потапова он тоже не тронул. Почему? Не нашел, не успел, или оставил на потом?

Он усмехнулся одними губами.

— И знаешь, что мне особенно не нравится в этом раскладе? Что теперь у нас в одной связке начали всплывать Юра, Ваня и Потапов. А это уже не красивая история про старый долг. Это уже узел.

Фрол коротко кивнул.

— Согласен.

— Поэтому, повторяю, пока никого не трогаем, — твердо сказал Вахо. — Ни Ваню, ни мать Костылева, ни самого Потапова по этой линии. Только смотрим. Слушаем. И ждем, когда история сама даст нам какую-то зацепку.

— Понял, Вахтанг Отаевич.

— Вот и хорошо.

* * *

В Сьенфуэгос мы вошли под утро. Лоцман поднялся на борт уже на рейде. Худой кубинец в белой рубашке с закатанными рукавами, в выцветшей фуражке. Он коротко переговорил с мостиком, потом «Мар Карибе» медленно потащили к причалу, где уже ждали портовые буксиры.

Порт встретил нас не музыкой и пальмами, а пылью, железом и сахаром. Не сладким сахаром из детства, а промышленным — сырым, теплым, чуть прелым, с тяжелой липкой пылью, которая лезет в ноздри, прилипает к шее, к ресницам, к мокрым от пота рукам и смешивается с угольной копотью, соляркой и вонючей стоячей водой у стенки причала. На терминале грохотало железо, над причалом тянулась закрытая галерея транспортера, а над нашими раскрытыми люками уже висели толстые погрузочные рукава.

С самого утра началась работа. Сначала экипаж готовил трюмы под груз. Сняли брезенты, проверили люковые закрытия, осмотрели комингсы, прогнали всех, кто лез под ноги, потом спустились вниз. В трюмах стояла сладкая духота. Там пришлось таскать бумагу, расстилать ее, подметать, подчищать, убирать все, что могло потом попасть в груз или испортить его. Иначе, груз могли забраковать в месте прибытия. Старпом носился злой, как пес и орал на всех не переставая. Рамон, в отличии от него, ругался коротко и точно, не тратя силы на длинные речи. Матео, как всегда, почти не говорил, только показывал глазами, за что хвататься и куда не соваться.

Когда пошла сама погрузка, сверху в трюм через рукав повалил сахар — не мешками, а насыпью. Сначала редкой струей, потом плотнее. Бело-желтая масса сыпалась вниз, глухо шуршала, ложилась конусом и сразу поднимала в воздух такую сладкую пыль, что во рту становилось вязко и сладко. Кубинские докеры и мы активно работали лопатами и длинными скребками, разгоняя сахар, чтобы он ложился ровнее. Пот катился по спине ручьями. У всех ребят рубахи к обеду стали жесткими — сахарная пыль въедалась в ткань, смешивалась с потом и солью и превращала одежду в стоящую колом корку.