Книга Друг отца. Его запретная девочка, страница 66 – Харли Напьер

— Да.

Внутри у меня всё скручивается в тугой узел. Я вспоминаю его слова в то утро, снова и снова, те деньги на столе. И понимаю, что рана от его поступка слишком глубока.

— Я хочу уйти, — выдыхаю наконец. — Просто уйти отсюда.

Марк долго молчит. Лицо каменное, но челюсть сжата так, будто он сдерживает тысячи слов. Потом он делает шаг назад. Его руки бессильно опускаются.

— Дверь там, — хрипло произносит он.

Эти два слова звучат так, будто он вырывает их из себя силой.

Я обхожу его. Колени дрожат, будто не мои. Он стоит неподвижно, только глаза провожают меня. Когда я касаюсь ручки двери, внутри всё сжимается: мне кажется, я не смогу сделать этот шаг. Но я делаю.

В коридоре холоднее, чем в номере. Воздух резче, стены белее. Я иду, почти не разбирая дороги, а сердце колотится, будто хочу бежать. Но трясёт меня не только от злости.

А потому что ухожу я телом. Но не сердцем… Оно навсегда остается с ним.

Но стоит выйти на улицу и тут же путь мне преграждает чёрный внедорожник. Массивный, с хищным блеском фар и тонированными стёклами, из-за которых ничего не видно. Машина будто дышит своим низким рокотом.

Дверца распахивается сама собой, как в кино. Из салона выходит мужчина в тёмной куртке, высокий, плечистый, с холодным взглядом. Сразу становится ясно: спорить с ним бессмысленно.

— Марк Евгеньевич приказал отвезти вас домой, — произносит он ровно, безэмоционально, как будто зачитывает сухой приказ.

Я открываю рот, чтобы возразить, сказать хоть что-то — «не надо», «оставьте меня»…

Но губы тут же смыкаются. В груди пусто. Аргументов нет. Все мои вещи остались на работе: сумка, телефонная зарядка, даже ключи. Здесь я оставаться не хочу, да и идти больше некуда.

Я просто киваю и сажусь в машину. Салон встречает запахом кожи и терпкого, мужского парфюма. Двигатель урчит низко и ровно, будто убаюкивает.

Мы заезжаем в офис. Я быстро вхожу, беру свои вещи с рабочего места. Стол уже чужой, холодный. Кажется, будто меня здесь никогда и не было. Всё это — не моё. И никогда не было.

А потом едем в квартиру, где мы с Алиной жили эти последние месяцы.

Дверь отворяется, и меня накрывает запах еды. Тёплый, уютный, домашний. В кухне весело щёлкает сковорода, из колонки льётся музыка. Голос певицы мягкий, обволакивающий, будто специально создан, чтобы под него расслабляться.

Алина напевает вполголоса, кружится между плитой и столом. Она то пробует соус на ложке, то смеётся сама с собой, то подпевает припеву, словно вокруг ничего плохого никогда не происходило. Она вся в этом моменте такая лёгкая, счастливая. В хорошем настроении.

Я останавливаюсь в дверях кухни. Молчу. Долго наблюдаю за ней.

Смотрю, как она машет ложкой в такт музыке, как у неё искрятся глаза, как будто всё у нас в порядке. Как будто предательства не было.

И внутри меня всё постепенно каменеет.

Алина оборачивается и мгновенно всё понимает. Улыбка, которая ещё секунду назад играла на её лице, тает, как лёд под солнцем. Плечи оседают вниз, глаза становятся виноватыми, будто она застигнута на месте преступления. Губы едва шевелятся, и я улавливаю тихое:

— Прости…

Но у меня нет ни сил, ни слов. Все слова сгорели раньше, когда рушилось доверие. Я лишь качаю головой.

Разворачиваюсь и иду в комнату собирать вещи.