Книга Я с тобой развожусь, предатель, страница 74 – Надежда Борзакова

Когда Анечка уснула, мы тихонько вышли и закрыли дверь.

— Может чаю хочешь?

— Хочу.

Мы пили чай и снова говорили. Тимур рассказывал о своей семье. Как оказалось, его воспитали бабушка и дед потому, что мама его на них оставила и сбежала, а отца он не знал. Мужчина говорил об этом легко, но я все равно ощущала, что эта рана, которая никогда не затянется…

Как можно бросить своего ребенка? Хоть тебе восемнадцать, а хоть тридцать пять? Это же часть тебя, твоя кровиночка, твой малыш, который девять месяцев рос под сердцем. Как можно его не любить?

Рассказал как дед отдал его на самбо потому, что мужчина должен уметь постоять за себя и защитить тех, кто ему доверен и как потом, много лет спустя, став обладателем поясов и наград, вылетел из спорта за нелегальные бои на тотализаторе, на которых зарабатывал деньги, чтоб смочь открыть свое дело. Как учился, много работал, ошибался и получал опыт. И как сумел открыть и раскрутить свой спорт-зал.

Могло бы звучать как хвастовство, как одиозная привычка мужчин распускать павлиний хвост, пряча за ним простую куриную задницу, однако не в его случае. Потому что такому, как он, не надо было вызывать к себе восхищение рассказами, оно появлялось само собой как реакция на поступки.

О себе я говорила мало. Не хотелось погружать Тимура в еще какие-то дополнительные сложности вдобавок к тем, свидетелем и “решателем” которых, он пожелал стать. Например, я лишь мельком обмолвилась, что мы не ужились с мамой, зато в красках расписывала как училась быть стилистом и как приводила в порядок салон Натальи и делала для него контент в социальных сетях. Хотелось выглядеть в его глазах не только одинокой мамой в беде, но и хоть сколько-то интересной и реализованной женщиной. И красивой, да.

Тимур

Даже несмотря на скупое солнце ее волосы золотились. Карие глаза сияли, длинные родные ресницы бросали тени на высокие скулы, губы то и дело смеялись и приковывали взгляд. Приковывали и не отпускали. Все, о чем Тимур мог думать, глядя на них — это о поцелуе.

Но как подступиться? Решит еще, что он вздумал запросить плату за помощь и тогда все… Все будет испорчено, а этого он не мог допустить и потому решил ждать. Ждать столько, сколько потребуется. Сделать так, чтоб она испытывала к нему не только благодарность, чтоб не чувствовала себя обязанной, чего он очень опасался.

Ловил от Маши что-то похожее на симпатию к нему и гнал от себя мысли, что выдает желаемое за действительное.

Гулять с ребенком, оказывается, прикольно. Ну или дело в том, что Анютка вся в маму — забавная, добрая, смешливая, искренняя. Такое себе солнышко. Тимуру нравилось ее на плечах катать, легонько подбрасывать в воздух, от чего девочка заливалась счастливым смехом.

То и дело Тимур задавался вопросом, как можно не просто не любить их, но обижать. Снова вспоминая вчерашний вечер он едва сдерживался чтоб не вспомнить старые привычки и не “поговорить” все же с Малевичем.

Хорошо, что решил к Маше прокатиться, хоть на свет в окнах поглядеть пять минут. Иначе бы урод этот, может, и ударить бы ее смог. Кто знает…

— Маша, я решил, что тебе нужен помощник, — сказал он, когда они сидели в пиццерии, пили кофе и ели пиццу. Точнее, ел только он и Анюта, которой купили подходящий для детей “ништяк”, а Маша так, еле-еле щипала один кусочек.