Книга Развод. Чистыми ногами по новой земле, страница 17 – Данна Леднива

Я остановился. Посмотрел на фотографию. И впервые за долгое время я не почувствовал вины. Не почувствовал той тяжести, которая давила на меня двадцать лет. Я почувствовал что-то другое. Что-то похожее на покой. На принятие. На то чувство, которое бывает, когда ты наконец отпускаешь.

— Привет, Саша, — сказал я тихо. — Давно не был. Прости.

Я поставил цветы. Зажжёг свечу. Встал на колени. Посмотрел на фотографию ещё раз. И начал говорить. Не вслух. Внутри себя. Я рассказал ему о Кирилле. О том, как он вырос. О том, как он стал мужчиной. О том, как он научился не быть жертвой. Я рассказал ему о Ирине. О том, как я её встретил. О том, как она изменила мою жизнь. О том, как она научила меня жить дальше.

И в этот момент я услышал шаги.

Я обернулся. Увидел женщину. Лет шестидесяти. С седыми волосами, собранными в пучок. С лицом, на котором было много морщин. Морщин, которые появляются от слёз. От горя. От потери, которая не заживает. Она несла в руках букет хризантем. Белых. Тихих. Как она сама.

Она подошла к соседней могиле. Той, которая была рядом с Сашей. Поставила цветы. Зажгла свечу. И только потом посмотрела на меня.

— Олег, — сказала она. — Я тебя узнала.

Я встал. Посмотрел на неё. И узнал её. Это была мать Саши. Та самая, которая приходила к нам в часть после похорон. Та самая, которая смотрела на меня с болью, которую я не мог заглушить. Та самая, которую я избегал двадцать лет. Потому что не мог смотреть ей в глаза. Потому что не мог сказать, что мне жаль. Потому что не мог объяснить, почему её сын умер, а я нет.

— Здравствуйте, Мария Ивановна, — сказал я.

— Здравствуй, Олег, — она посмотрела на могилу Саши. — Ты давно не был.

— Да, — я опустил глаза. — Я не мог.

— Почему?

Я молчал. Не знал, что ответить. Не мог сказать правду. Не мог сказать, что боялся. Что чувствовал вину. Что не мог смотреть на её лицо, потому что видел в нём всё, что потерял.

— Я знаю, почему, — сказала она тихо. — Ты чувствуешь вину. Ты думаешь, что это твоя вина. Что ты виноват в его смерти.

Я поднял глаза. Посмотрел на неё. Увидел в её глазах не упрёк. Не боль. Не обиду. А что-то другое. Что-то похожее на понимание. На принятие. На то чувство, которое бывает, когда мать теряет сына, но не теряет способности любить.

— Это была моя вина, — сказал я. — Я не проверил тропу. Я поверил информации. Я поторопился. И Саша умер.

Она посмотрела на меня. Долго. Молча. И потом сказала.

— Олег, послушай меня.

Я слушал.

— Я потеряла сына, — сказала она. — Это самое страшное, что может случиться с матерью. Я носила его девять месяцев. Я родила его. Я растила его. Я любила его. И я потеряла его. Но знаешь, что я поняла за эти двадцать лет?

Я молчал.

— Я поняла, что Саша не хотел бы, чтобы ты жил с этой виной, — продолжила она. — Он не хотел бы, чтобы ты цеплялся за прошлое, как за спасательный круг. Он не хотел бы, чтобы ты разрушал себя изнутри. Он хотел бы, чтобы ты жил. Чтобы ты был счастливым. Чтобы ты любил. Чтобы ты был отцом. Чтобы ты был человеком.

Я смотрел на неё. Не мог говорить. Не мог дышать. Не мог думать. Внутри меня что-то сдвигалось. Что-то, что было зажато двадцать лет, наконец освобождалось. Что-то, что я носил в себе как тяжёлый груз, наконец падало.

— Ты жив, Олег, — сказала она. — Ты имеешь право жить дальше. Твой сын растёт. У тебя есть женщина, которая тебя любит. У тебя есть жизнь, которая ждёт тебя. Не смей цепляться за прошлое. Не смей разрушать то, что у тебя есть. Саша бы этого не хотел.