Книга Развод. Чистыми ногами по новой земле, страница 28 – Данна Леднива

Я подошёл тихо. Остановился в двух шагах. Она подняла глаза. Увидела меня. Не удивилась. Не испугалась. Просто посмотрела. Так, как смотрят на человека, которого ждали. Которого хотели увидеть. Но боялись позвать.

— Привет, — сказал я.

— Привет, — ответила она.

Я сел напротив. Посмотрел на неё. На её лицо. На тени под глазами. На седые пряди, которые выбились из причёски. На морщинки вокруг рта, которые стали глубже за эти три дня. Она выглядела уставшей. Измотанной. Но красивой. Той красотой, которая не имеет ничего общего с молодостью. Той красотой, которая приходит изнутри. Из боли. Из опыта. Из того, что человек прожил.

— Анна, — сказал я. — Я пришёл сказать тебе правду.

Она посмотрела на меня. Не перебила. Не защитилась. Просто ждала. И я понял, что это тот момент, который нельзя упустить. Тот момент, который бывает раз в жизни. Когда ты либо говоришь правду, либо теряешь всё.

— Я боюсь, — сказал я.

Она замерла. Не ожидала. Не верила, что я скажу это. Что я признаюсь. Что я покажу свою слабость.

— Чего? — спросила она тихо.

— Всего, — я посмотрел ей в глаза. — Я боюсь, что если я стану успешным, ты посчитаешь меня соперником. Что ты увидишь во мне конкурента. Что ты начнёшь сравнивать нас. Что ты начнёшь думать, что я хочу занять твоё место. Что я хочу быть выше. Что я хочу контролировать.

Она молчала. Слушала. Я видел, как в её глазах что-то меняется. Как она понимает. Как она узнаёт себя в моих словах.

— Но я боюсь больше потерять тебя, чем потерять кресло, — продолжил я. — Больше, чем зарплату. Больше, чем статус. Больше, чем всё, что мне предлагал Виктор Сергеевич. Потому что кресло — это мебель. Зарплата — это цифры. Статус — это иллюзия. А ты — это ты. Живая. Настоящая. Та, которая научила меня быть человеком. Та, которая показала мне, что значит любить. Та, ради которой я готов отказаться от всего. Не потому что я жертвую. А потому что я выбираю.

Она смотрела на меня. Долго. Молча. И я видел, как в её глазах появляются слёзы. Не от боли. Не от обиды. А от того, что она наконец слышит. Что она наконец понимает. Что она наконец верит.

— Максим, — сказала она тихо. — Я тоже боюсь.

Я замер. Не ожидал. Не верил, что она скажет это. Что она признается. Что она покажет свою слабость.

— Чего? — спросил я.

— Того, что ты уйдёшь, — она опустила глаза. Посмотрела на свои руки. На свои пальцы, которые сжимали ручку. — Того, что ты увидишь мою старость. Мои морщины. Мою седину. Моё тело, которое уже не такое, как в двадцать пять. И ты уйдёшь. К кому-то моложе. Кому-то красивее. Кому-то без прошлого. Кому-то без шрамов.

Я протянул руку через стол. Взял её ладонь. Почувствовал, как она дрожит. Как она живая. Как она настоящая.

— Анна, — сказал я. — Мне двадцать восемь. Тебе сорок три. Я знаю это. Я знал это, когда влюбился в тебя. Я знал это, когда целовал тебя в офисе среди бумаг. Я знал это, когда отказался от кресла. Я знал это, когда приходил к тебе с букетом без подписи. Я знал это всегда. И мне плевать.

Она подняла глаза. Посмотрела на меня. И я увидел в её глазах то, что видел только однажды — в ту ночь, когда мы впервые поцеловались. Уязвимость. Настоящую. Глубокую. Ту, которую она прятала двадцать лет. Ту, которую она показала мне.

— Но я устала бояться, — сказала она. — Я устала контролировать. Я устала быть железобетонной. Я устала быть той, которая решает. Я хочу быть той, которая доверяет. Которая отпускает. Которая верит.