Книга Авдей. Дитя хаоса, страница 221 – Анастасия Понамарёва

От имени Кейна

---

Звонок был сделан. Кайрон знал. Я сделал то, что должен был. А теперь оставалось только ждать.

Сера заперлась в своей каюте и почти не выходила. Я видел её только мельком — когда она проходила в столовую за чаем, когда стояла у иллюминатора и смотрела на звёзды. Она была здесь, но её не было. Она ушла в себя, и я не знал, как вернуть её обратно.

Альма была рядом. Она всегда была рядом — с инструментами, с планшетом, с тихим голосом, который не лез в душу, но заполнял тишину. Она не пыталась говорить о том, что случилось. Она просто была здесь. И этого было достаточно.

---

Первый день.

Мы работали в машинном отделении. Молча. Но молчание было другим — не напряжённым, а привычным. Как будто мы делали это всю жизнь.

Она первая заговорила. О том, как училась чинить двигатели в техническом отсеке Цитадели. О том, как её мама ругалась, когда она приносила домой грязные руки.

— Твоя мама? — спросил я. — Она была Авдеем?

Альма покачала головой.

— Нет. Она была просто человеком. Она не знала, что такое Клосс. Она думала, что я просто... странная.

— Ты не странная.

Она усмехнулась, но в усмешке не было горечи.

— Я знаю. Но тогда я думала, что я сломана.

Я смотрел на неё. На её руки, которые уверенно держали инструмент. На её лицо, на котором не было страха.

— Ты не сломана, — сказал я. — Ты — единственная, кто может починить этот корабль. Ты — та, кто держит нас в воздухе.

Она подняла на меня глаза. В них было удивление.

— Ты правда так думаешь?

— Я не говорю того, чего не думаю, — ответил я.

Она улыбнулась. Робко. И в этой улыбке было что-то, отчего у меня внутри всё дрогнуло.

---

Второй день.

Мы уже не молчали. Она рассказывала о своей жизни на Цитадели.

— Слабым везло меньше, — сказала она. — Нас не просто не уважали. Нас использовали. Старшие срывали на нас злость. Мы прятались на столбах от рифтов. Мы жили в карцере практически постоянно.

Она говорила это спокойно, без слёз. Как о чём-то обыденном. Я слушал. Война научила меня многому. Но карцер Авдеев был для меня загадкой. Я знал пленных Авдеев, которые выходили из изоляции с пустыми глазами, но не сломленными. Я знал, что они не боялись карцера. Я не понимал почему.

— Я не понимаю, — сказал я. — Ваш карцер... он должен быть страшным. Пленные Авдеи выходят оттуда — и они не боятся. Почему?

Она усмехнулась — и этот смех был странным. Невесёлым. Почти пугающим.

— Я там половину обучения в Цитадели провела, — сказала она. — Замечу, лучшее время этого обучения.

Я смотрел на неё, не понимая. Она говорила о карцере как о чём-то обычном. Как о комнате отдыха.

— Первые два-три года тяжело, — продолжала она. — Потом привыкаешь. Куртку под голову положил — и спи себе. Свет засветился — встал, назвался и дальше баиньки.

Она улыбнулась — почти мечтательно.

— А потом ты уже на свет не просыпаешься. Реакция. Спишь себе, даже не помнишь, что на автомате вставал.

Она рассмеялась. Тихо. Беззлобно. Как будто рассказывала забавную историю из детства.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Она называла карцер лучшим временем. Она улыбалась, рассказывая о том, как её ломали. И я понял, что страх, который я чувствовал в ней с самого начала, был не страхом передо мной. Он был страхом перед всем миром. Перед тем, что она пережила. Перед тем, что она до сих пор носила в себе.