Книга Мы сотрем ваше прошлое, страница 125 – Анита Гамильтон

— Возможно, так и было.

Джессика протянула ей один из стаканов и пакет.

— Я принесла еду. Не спрашивай какую, я выбирала по принципу «то, что можно проглотить, не заметив». Можешь сегодня вообще ничего не есть, я не собираюсь стоять над тобой с ложкой и изображать заботливую мать, но пакет все равно оставлю. Если к вечеру там заведется новая форма жизни, это уже будет твоя ответственность.

Люси взяла кофе, но пить не стала. За последние несколько дней она выяснила, что люди после чужой смерти делятся на две категории. Первые приносили еду, потому что не знали, что еще можно принести человеку, у которого сгорел дом и пропала бабушка. Вторые спрашивали, чем помочь, а потом становились совершенно беспомощными, когда Люси действительно называла что-нибудь конкретное.

Джессика относилась к третьей категории. Она сама решала, что нужно, приносила это и не требовала благодарности.

— Спасибо.

— Не начинай. Я совершенно не готова быть хорошим человеком до полудня, а после полудня у меня другие планы.

Уголок рта Люси дрогнул.

Этого Джессике оказалось достаточно.

Люди продолжали приходить.

Соседи с их улицы. Женщины из ближайшего магазина, которые годами спорили с Эл о ценах на сигареты. Владелец маленькой итальянской пекарни, где бабушка регулярно требовала скидку «за возраст, слепоту и безупречную преданность углеводам». Кто-то из старых знакомых, о существовании которых Люси узнала только три дня назад. Несколько человек называли Эл Элеонорой, и это каждый раз звучало настолько неправильно, что Люси хотелось вмешаться и объяснить: никакой Элеоноры здесь не хоронят. Элеонора могла носить жемчуг, разводить розы и говорить соседям «доброе утро». Эл курила на кухне под вытяжкой, собирала мебель вслепую и считала приличия разновидностью добровольного ограничения свободы.

Стью приехал без формы. Темный костюм сидел на нем непривычно хорошо, что в любой другой день Люси обязательно отметила бы вслух, но сегодня она просто позволила ему себя обнять. Он не сказал, что все будет хорошо, не предложил держаться и не сообщил, что Эл теперь в лучшем месте, за что немедленно заслужил отдельную благодарность. Просто постоял рядом несколько секунд, держа ее чуть крепче обычного, а потом спросил, нужно ли что-нибудь сделать.

Люси покачала головой.

— Тогда я буду внутри. И если кто-нибудь скажет тебе, что на все воля божья, дай знак. У меня значок, плохое настроение и очень гибкое представление о нарушении общественного порядка.

Люси тихо выдохнула что-то похожее на смех и отпустила его.

Фрэнк появился минут через десять. Сухопарый, чуть сутулый, в старом черном пальто, которое явно пережило больше похорон, чем большая часть присутствующих, и с металлической фляжкой во внутреннем кармане. Часовой лупы сегодня не было, зато толстые очки для чтения сидели на носу.

Он остановился перед фотографией Эл, посмотрел на нее и недовольно поморщился.

— Паршивый снимок.

Джессика кашлянула в стакан.

Люси закрыла глаза.

— Доброе утро, Фрэнк.

— Я серьезно, девочка. Она здесь похожа на председателя комиссии по борьбе с проституцией. У меня в мастерской есть фотография получше: там она держит бутылку бурбона и сидит на капоте чужого «Бьюика». Правда, владелец потом хотел вызвать полицию, но это уже совершенно другая история.