Книга Волк в ее голове, страница 183 – Андрей Терехов

Вид алкоголика-трансгендера, который идёт опохмелиться.

Мой шок уже попритих, а вы… вы давайте переваривайте.

Нас обступают старые, щербатые стены, покрытые ржавыми болтами, как если бы раньше здесь висело много кондиционеров.

— Дед в каком-то из них лежал. — Валентин показывает рукой на одно здание, затем на другое. — Вроде.

Говорит он быстро, нервно, спотыкаясь о слова. И пиво тут ни при чем, Валентин выпил слишком мало. Я открываю рот, но не могу придумать ответ, и зубы до боли холодит ветер.

Клац-клац.

Справа показывается оранжерея — старая, как все постройки больницы: стекла разбиты, опоры прогнулись под тяжестью времени. За оранжереей вытянулся столбик с указателями.

<—| Паталого Инфекционное |—>

анатомическое

— Туда. — Валентин кивает на одноэтажный домик слева.

Сердце у меня колотится сильнее. Мы огибаем здание сбоку и выходим к веранде, крытой оранжевым плексигласом. Справа, обивкой к стене, стоит нижняя часть гроба, от одного вида которой слабеют ноги.

Валентин щурится на солнце и, прикусив губу, заходит в двустворчатые двери. Мою грудь спирает, кроссы будто врастают в землю.

Я же не обязан туда идти. Он и сам справится. Ведь правда?

Ну толку от меня ТАМ?

— Ты чего? — доносится из полумрака голос Валентина. — Все там будем.

Мою челюсть потряхивает. Я пересиливаю себя и окунаюсь в холодную тень внутри здания. Посреди комнаты угадывается возвышение для гроба, сейчас пустое — Слава богу, пустое! Ниша в задней стене полнится иконками святых и распятиями, будто прилавок на блошином рынке.

— Доброе утро… В-Валентин Николаевич! — Из-за стола слева поднимается рыжеволосая толстушка. В лице у неё застыло удивление, взгляд липнет к волосам и ногтям Валентина. — Вы… Бог мой! В-вы так рано?..

— Добрее не бывает, — отвечает он и вытаскивает из рюкзака полупрозрачную папку.

Женщина с минуту не двигается, парализованная его тоном и видом, наконец, забирает документы.

— Остальные будут позже? Как планировалось?

— Без понятия. Сколько, чтобы вынесли?

— Что-что?

— Сколько дать вам, чтобы вынесли?

Толстушка смотрит на пиво, торчащее из кармана Валентина, на зелёные волосы, и приглаживает свою чёлку.

— Что вы?! Отец Николай… Ваш дедушка сделал очень много для города… Вы не переживайте насчёт денег.

— Так по-христиански, — замечает Валентин.

Женщина отшатывается и долго переваривает эту фразу. Наконец сухо произносит:

— Я сейчас скажу, чтобы начинали.

Она выходит на улицу, мы остаёмся одни. Валентин поворачивается к возвышению и вытирает ладони о штаны, будто руки у него вспотели.

— Та икона мироточит.

— Че? А, да…

Это ведь из-за меня.

Это я притащил Диану в «Трубы». Не специально, не со зла, но…

— Валь…

— Я подержу! — Толстушка заходит с улицы, поднимает шпингалет в нижней части дверей и распахивает их настежь. В зал для прощаний врывается злое солнце, но его тут же перекрывает тень. Звучит грохот, кто-то ругается.

— Аккуратнее! — прикрикивает женщина.

Будто склизкий уж скручивается у меня в животе. Я замираю и перестаю дышать, когда два накачанных медбрата вносят лакированный гроб и ставят на постамент. Медбратья в серо-сиреневой форме, гроб — в хрустком полиэтилене.

Без тела.

Новый.

Господи!

— Я могу попросить вас подождать снаружи?.. — осторожно говорит нам женщина, и мы снова выходим под неприятный, слепящий свет.